Я рассказал ему приблизительно все то, о чем уже известно читателю. Горький надел очки, немедленно смял их, снова надел, похлопал меня по плечу и что-то буркнул по поводу того, что «путь-дорога Горьких еще по исхожена до конца».
— И все книги, что собрали, прочитаны?
— И даже перечитаны не однажды, Алексей Максимович!
— А ежели начну экзаменовать — тогда как?
— Пятерку получу, не меньше, — ответил я.
Минут двадцать он меня и в самом деле экзаменовал, но, если так можно выразиться, в объеме не свыше третьего класса среднего учебного заведения: Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Тургенев, Лев Толстой...
— Себя забыли — сказал я. — И Достоевского обошли. И Фета и Тютчева не включили в свою анкету. А...
-— Да я и забыл, что вам документ не требуется, голубчик, — ласково промолвил Горький и положил на мою тарелку еще какой-то снеди. — А что вы хотели сказать? Смотрите, какой вы бледный! Не нужно ли вам помочь чем?
Это, как мне было известно, обычный вопрос, задаваемый Горьким молодым, едва вставшим на логи, посетителям. Я ответил, что у меня все есть, большое спасибо, но вот —нельзя ли получить от Вас, Алексей Максимович, на память одну из Ваших книг...
Короче говоря, спустя педелю какой-то немолодой человек принес мне «на дом» все двадцать шесть томов собрания сочинений Максима Горького с автографом на титуле первого тома...
— Нужна расписка? — спросил я.
— Не приказано брать расписок ни чаевых и чего-либо какого другого, — ответил посыльный, но был очень обрадован угощенном моей матери: борщ, котлеты, пирог, ко всему этому русская горькая на лимонных корочках. Посыльный поведал, что он вот ужо третью неделю разносит книги писателя Горького но разным адресам, и все не писателям, а, например, дворникам, вожатым трамвая, врачам, продавцам в магазинах... — Вы первый писатель, — добавил посыльный. — Наверное, просили, да?
Дома у меня заполнилась длинная полка книгами — подарками с автографами. Я стал человеком, делающим книгу непосредственно, что же касается моей библиотеки, то — вот что еще сказал мне Горький:
— Библиотеку не надо делать, книг не следует собирать — библиотека само собою делается, само собою собирается. Идут годы, приходят и уходят друзья, книг все прибавляется и прибавляется. Смотришь, вы уже ищете место для новых полок...
— Следует чистить свою библиотеку, — преподал мне совет Василий Алексеевич Десницкий. — Это я понял в старости, когда моя собственная библиотека превратилась в некое государственное учреждение — и по количеству, и по качеству. В паши дни старой книги уже не сыщешь в нужном числе: ежели я сорок лет назад из ста желаемых и искомых находил восемьдесят, то теперь ежели двадцать найдешь, и то уже нечто необыкновенное!.. А чистить библиотеку нужно ежегодно, но не продавать, а обменивать.
— Легко вам так говорить, — заметил
Васплпй Алексеевич польщенно улыбается, пожимает плечами, предлагает табачку: крепкий и душистый.
Да, у Василия Алексеевича не все уники, у пего есть даже две мои книги: я не догадался подарить их ему, он сам напомнил, даже выпросил, а мне было так лестно! — кто выпросил, а? Друг Горького, известный всей стране нашей профессор, преподаватель не в одном институте, а в нескольких, уникум во всех отношениях, Деспицкий просит дать ему мои книги — их, видите ли, нет в его собрании!
— У меня имеется такая полка, — сказал Василий Алексеевич, — она на уровне груди человека, на этой полке дубликаты, не особенно ценные, но соблазнительные. Разная публика бывает у меня. И, конечно, просят: покажите да покажите что-нибудь такое этакое... Я быстренько проведу любопытного посетителя по улицам и переулкам моего книжного города и нарочито подзадержу подле той самой полки. Ежели ты, батенька, таскаешь книги, то удовлетворишься одной-двумя отсюда, с этого места, пока я психологически облегчу твою задачу-намерение... Ежели ты не таскаешь, не воришка, — ты поведешь себя так, как все неофиты, нс таскуны, — встанешь к полке спиной и руки наполеоном на груди сложишь... И скажешь мне что-нибудь далекое от книг, журналов и от прочей печатной тоски и грусти...
Когда издавался сборник моих рассказов (под общим названием «Дунайские волны»), я попросил дать мне редактором Василия Алексеевича Десницкого.
— Не пойдет, не согласится, — сказали и главный редактор и директор издательства. — Переговорите сами, мы ничего не имеем против его кандидатуры, наоборот...
Василий Алексеевич согласился быть ответственным редактором (официальным) моего сборника. Вечером того же дня ему отнесли машинописный экземпляр. Дней через пять-шесть он говорит мне:
— Надо бы еще несколько рассказов, давайте-ка!
— Больше нельзя, Василин Алексеевич, — мне дали определенное, как теперь говорят, лимитированное количество листов.
И спросил его, в чем состоят его редакторские упреки, что, по его мнению, подлежит сокращению, уточнению, — что-то должен же сделать как редактор добрейший и умнейший Василий Алексеевич!
