— Я уже сделал, — отозвался он. — Я прочел рукопись, доволен ею, а ежели чем и недоволен, так это дело ваше, нельзя давить на вашу творческую волю. Пусть этим занимаются другие. Жалею, что нельзя сделать сборник ваш посолиднее еще листов на пять этак, на шесть...
В издательстве говорили:
— Какой же это редактор! Ни строчки не тронул да еще прибавки требует...
На заседании редакционного совета мой редактор сказал:
— Редактор по имеет права вмешиваться в судьбу рукописи — какая опа есть, такой и должна быть. Иное дело, ежели редактор видит непорядок в самой идее сочинения, во фразе, в датировке каких-то событий, в общей физиономии рукописи. Он должен в таком случае что-то посоветовать, предложить. Но что это за редактор, на обязанности которого лежит вымарывание и сокращение! Иначе говоря — трусость и неверие в автора. Скажу откровенно, вот ежели бы мне предложили быть редактором (Василий Алексеевич назвал фамилию далеко не начинающего прозаика) этого самого бытописателя, то я, прежде чем отказаться, попросил бы на денек на два его рукопись, а потом доказал бы издательству, что печатать подобную чепуху и недоумку нельзя, не следует, абсолютно недопустимо! Жалуемся на недостаток бумаги, а сколько, простите ради бога, муры издаем! А кому она нужна? Кто ожидает ее? Не знаю кулис издательства, но — моими устами говорит по менее девяноста семи процентов всех читателей советских...
Хотел что-то сказать главный редактор, ио Василий Алексеевич поднял руку, погрозил главному пальцем, — дескать, дай договорить!..
— Редактор не нянька, он товарищ, которому автор верит. Ежели доверия нет, редактор превращается в некое наказание писателю, а за что? За какие провинности? Не за то ли, что он талантлив?
Снова настаивал на прибавке моему сборнику двух хотя бы листов. И добился: прибавили.
...Знанием книги и ее цены в денежном выражении продавцы открывшемся в начале тридцатых годов книжной лавки писателей (на Литейном, 46) не могли похвастать: книга, не часто попадающаяся в магазинах, ценилась у них невысоко, и, наоборот, ерундовое издание, ио имеющее постоянный спрос, стоило у них больших денег.
Сами писатели навели порядок в своей лавке — навели, наводить вовсе не собираясь, одним лишь замечанием кстати, просьбой «задержать книгу за мною до лучших дней в этом же месяце». Иногда вздержка отражалась на выполнении плана. Было решено держать оставленную книгу только две недели. К сожалению, сегодня эта «методика» забыта: многие и очень многие писатели забывают об оставленных книгах, им напоминают, и они снова месяца на три — на четыре забывают, а потом сообщают по телефону: «Те книги, что я оставил, — мне уже не нужны...»
Это не книжники — это самые обыкновенные покупатели.
Приходил в лавку корректный, деликатный, весь — сплошная вежливость и тактичное поддакивание собеседнику — Юрий Николаевич Тынянов. Ему бы смуглости в лице, потолще губы, и бакенбарды — вылитый не вылитый, а чем не Пушкин?
Продавцы — покойный Погодин и ныне здравствующий Николай Андреевич Победоносцев — изо всех сил силятся Юрию Николаевичу услужить, удружить, сбыть, продать, а он пока за оставленными книгами зашел: их берет, расплачивается и еще две-три книжки просит подзадержать...
— А что есть нового? — певуче, деликатно вопрошает Юрий Николаевич, и ему показывают стихи и прозу, и он берет стихи и прозу и присовокупляет их к той стопке, что будет выкуплена ужо...
— Юрий Николаевич плану не способствует, по ему, как писателю, служить лестно, — говорит Погодин.— А вот и Константин Александрович пожаловал; давно пе были, давно!..
Константин Федин собственной своей персоной — барственно-медлительной — вплывает в книжную лавку, еще издали готовит серию улыбок своих: одну Погодину, другую приятелю, случайно оказавшемуся тут, третья улыбка дежурная, на всякий случай. Так с этой улыбкой, на заграничный манер умеющий себя держать Константин Александрович снимает шубу, песет ее в комнатушку позади всех прилавков, полок и двух шкафов, аккуратнейше устраивает ее на гвоздик, встряхивает барашковую шапку-пирожок, вешает се поверх шубы.
Дежурная улыбка пригодилась: входит Вячеслав Яковлевич Шишков, план вовсе не умножающий, но с ним хорошо и тепло на душе каждому: и человек превосходный, и писать может, как дай бог каждому. Из любезности (за компанию) покупает Вячеслав Яковлевич какую-нибудь беллетристику начала десятых годов нашего столетия, и вместе с Константином Александровичем покидает лавку.
Забыл сказать, что вышеупомянутые литераторы, увидев один другого, издали готовят руки для объятия, погружаются в эти объятия, троекратно облобызав друг друга, заглянули обоюдно в глаза друг другу, о чем-то взглядом посовещались. Издали смотреть на них и приятно и как-то даже умиротворенно-познавательно: кабы так жили друг с дружкой наши молодые литераторы, а то они даже и поздороваться не умеют — кивнут головой, словно муху со лба сгопят...
