«Когда я думаю о слове „родительство“, — пишет Нэнси Дарлинг, — то вспоминаю, как прошу детей убрать со стола, как делаю с ними домашние задания или заставляю младшего сына репетировать на скрипке». Она понимает, что это тяжелая работа. Более того, «это, пожалуй, самая неприятная сторона взаимодействий с детьми». В чем же она видит радость родительства?
«Мне нравится вместе с детьми смотреть видео, пить чай, нравится, когда они просто так прибегают, чтобы обнять меня, нравится удивляться тому, как хорошо они справляются с той или иной задачей и как мало приходится их заставлять… Мне нравится просто спокойно наблюдать за тем, как они РАСТУТ… Прошлым вечером я слушала, как младший играет скрипичный этюд — он все лето промучился с этим этюдом, — и была поражена тем, как ребенок с ужасным почерком, ребенок, который обожает драться на палках на заднем дворе и готов отдать все что угодно, лишь бы устроить водяное сражение, может создавать такую великолепную музыку».
Объединяет эти радости, по мнению Дарлинг, их
При опросах и заполнении анкет эти радости выявить сложно. «Если бы вы спросили меня, какие чувства вызывает у меня родительство, — пишет Дарлинг, — я не смогла бы оценить ни одну из этих радостей».
Мы живем в эпоху, когда нам со всех сторон твердят, что главное в жизни — это стремление к счастью. Право на счастье является основополагающим аспектом нашей культуры. Об этом написано бесчисленное множество психологических книг и снято не меньше телевизионных шоу. Счастье стало основным объектом так называемой позитивной психологии, направленной на улучшение жизни и всеобщее процветание. (В течение какого-то времени позитивная психология была самым популярным курсом у старшекурсников Гарварда.)
Нам твердят, что счастье достижимо. Когда нас со всех сторон окружает материальное процветание, как это происходит сегодня, наша цель — даже можно сказать, наша
Но «счастье», как говорили мне многие родители, — это большое и безнадежно расплывчатое понятие. Одна из участниц семинара ECFE, бабушка Мэрилин, когда ее спросили о том, что такое счастье, ответила вопросом на вопрос: «А не следует ли нам отделить счастье от радости?» И все собравшиеся тут же с ней согласились: да, нам нужно отделить счастье от радости.
— Мне кажется, — сказала Мэрилин, — что счастье — это понятие более поверхностное. Не знаю насчет других, но лично мне дети дали глубокое ощущение того, что я сделала в своей жизни нечто важное и достойное…
Тут Мэрилин заплакала.
— Потому что, когда все будет сказано и сделано и придется спросить себя — для чего я жила, я буду знать ответ.
Смысл жизни, радость и цель можно обрести не только благодаря детям. Но для нас гораздо важнее обобщение, сделанное Мэрилин: одним словом «счастье» невозможно в полной мере передать эти чувства — или бесчисленное множество других эмоций, которые делают нас по-настоящему человечными.
Когда ваш малыш впервые смотрит вам в глаза, вас охватывает пронзительное, неземное чувство. И чувство это совершенно не похоже на ту гордость, которую вы испытываете, когда много лет спустя тот же ребенок на ваших глазах совершает идеальный двойной аксель. А это ощущение, в свою очередь, отличается от ощущения тепла и принадлежности к семье, когда все вы собираетесь за столом в День благодарения.
Можно попытаться измерить все эти чувства, записать их в цифровой форме и подумать над тем, как обеспечить себе максимум подобного. Не думайте, что я недооцениваю значимость таких попыток. Но, в конце концов, цифры — это всего лишь цифры, а графики — всего лишь графики.
Однозначно определить чувства невозможно. Некоторые, например радость, способны принести боль почти такую же, как и счастье. Другие, например долг, просто безмолвно присутствуют в нашей жизни, делая ее более сложной, но в то же время и более достойной и созвучной нашим ценностям.
