Этой ночью я лично, едва уловимым шёпотом, учила своего сына лгать. И он, внимательно слушая меня, учился. Этот ребёнок всегда слишком хорошо учился. Если кто-то на этой вечеринке спросит его, сколько ему лет, он должен будет сказать, что ему не четыре, а три года, а если спросят, когда именно он родился, он назовёт не тридцатое сентября, а тридцатое октября.
– Пожалуйста, прости меня за то, что расстроил тебя при всех, – уже перебравшись ко мне в кровать вместе со своим одеялом и плюшевым медведем, совершенно неожиданно, сразу после окончания моего урока лжи, полушёпотом выдал Берек. – Я тебя очень сильно люблю… Больше всех. И обещаю всегда любить тебя больше всех. Простишь меня?
Мой сын терзался той же болью, которой терзалась я: его душа болела потому, что переживала из-за того, что эта эмоциональная сцена произошла в присутствии посторонних глаз. Мой ребёнок вырастет хорошим человеком. Он вырастет достойным мужчиной. Он уже им растёт.
…Спустя час я уже почти заснула, как вдруг в моей голове отчётливо прозвучала мысль: “Эта сцена разыгралась не при посторонних глазах. Глаза Байрона – глаза отца Берека”.
Буквально за секунду перед сном меня внезапно накрыло глубинное осознание того, что сегодня произошло нечто большее, чем просто сотрясение души моей материнской сущности. Сегодня произошла первая, уникальная, неповторимая встреча отца с сыном… Завтра произойдёт вторая. Уверена, обе эти встречи запечатлятся в идеальной фотографической памяти Берека. И я рада этому. Потому что больше встреч не будет.
Мы с Береком уедем из Роара. Далеко. В Нью-Йорк или даже в Сан-Франциско. А потом, когда он дорастёт до того, чтобы спросить у меня в лоб о том, кто является его отцом, я расскажу ему красивую историю любви, в которой был зачат красивый мальчик, после чего главный герой этого любовного романа поступил очень некрасиво с главной героиней, но это не отменило прекрасного продолжения истории в виде появления на свет прекрасного мальчика. Да, я буду рассказывать своему ребёнку только правду. А для этого мне сначала придётся прекратить врать себе. Я признаюсь себе в том, что я действительно любила мужчину, от которого забеременела, признаюсь своему сыну в том, что любила его отца. Произнесу эти слова вслух, пусть они давно заржавели в моём нутре от многих лет их сокрытия, и пусть даже они оцарапают моё горло, но я не солгу. Я даже расскажу ему, что Береком я назвала его неспроста, что первая буква его имени совпадает с первой буквой имени его отца, но это не случайное, а умышленное совпадение. Я назвала его так, чтобы помнить о том, что он был зачат в любви, а не в страхе, которым вскоре обернулось для меня это зачатие. А когда он станет совсем взрослым и решит уточнить личность своего отца, конкретизировать её, я скажу ему: “Помнишь тот день, когда мы вместе плакали после похода в супермаркет? И ещё помнишь рыцарское шоу, на которое я тебя отвела на следующий день? В те два раза ты видел своего отца”.
Я дам своему сыну только два раза. Не больше. И потом уеду вместе с ним из этого проклятого города раз и навсегда, не сказав никому ни слова. Максимум, что сможет оставить при себе Крайтон – это догадки. Но моего ребёнка… Своего сына… Он не получит. Только через мой труп. Но лучше бы до подобной крайности не дошло.
Лучше бы всё завершилось не успев начаться.
Августа сказала, что вечеринка начнётся в пять и будет длиться до девяти часов вечера. Берек с трёх лет разбирался в часовой ориентации, так что я заранее предупредила его о том, что мы приедем не к началу вечеринки, а к её середине. Он сильно переживал, не рискуем ли мы таким образом пропустить начало вожделенного им рыцарского шоу, так что его почти не успокоили мои слова о том, что рыцарское шоу наверняка состоится в конце вечеринки и потому мы его точно не пропустим. Во всяком случае я на это надеялась: в противном случае смысл исполнять желание ребёнка наполовину? Явиться на вечеринку, но не доставить сына вовремя к рыцарям, было бы верхом глупости. Однако я не желала торчать в том месте, окружённая всем семейством Крайтонов, в течение целых четырёх часов. Два часа – это уже перебор, но четыре стали бы для меня чем-то наподобие харакири.
