— А? Конечно, Петунья. Какой бы ни была твоя сестрица и особенно ее муженек, ребенок не виноват. В нем и твоя кровь. Вот только документы… Что мы скажем полиции?
За что, в числе прочих достоинств, мистер Дурсль любил свою жену — она не просто была умна, в трудных обстоятельствах ее мозг начинал работать с не меньшей скоростью, чем самые скоростные дрели, всверливаясь в проблему так же беспощадно и неотвратимо. На ее здравый смысл можно было положиться, а ее талант рассмотреть ситуацию со всех сторон, выделить главное и предложить оптимальное решение заставлял лишь жалеть, что Петунье совершенно не интересны проблемы производства и сбыта инструментов. Иначе он выгнал бы к чертям весь свой аналитический отдел и посадил бы на их место одну Петунью — толку было бы больше!
— Мы скажем… — Петунья отложила пропитавшийся кровью кусок бинта и пересадила племянника на высокий детский стульчик: — Гарри, я думаю, проголодался. Хорошо, что от Дадли осталось немного каши, сейчас не до готовки. Я думаю, не стоит показывать полиции это письмо.
Она кормила Гарри — тот ел жадно, не плевался, как Дадли, только иногда замирал и вздрагивал, и тогда Петунья тихо гладила его по черноволосой голове.
— Мы скажем, что моя сестра сбежала из дома с парнем по фамилии Поттер, и больше мы ее не видели. Что если она и вышла потом замуж, нам об этом ничего не известно. Пусть сами ищут документы о бракосочетании, сомневаюсь, что они что-нибудь найдут, да и какая разница. А мы просто нашли на крыльце корзину с малышом — что за дурной вкус, как будто мы живем в каком-нибудь Египте времен Моисея! Я скажу, что малыш — вылитый папаша, насколько можно судить в его возрасте…
— Кстати, так оно и есть, — неодобрительно ввернул Вернон.
Петунья скормила Гарри последнюю ложку каши, вытерла перепачканный рот, кивнула и продолжила:
— А самое главное, Вернон… Прости, я не хотела тебе это говорить… Ты знаешь, я и сама подумала, что все это чушь, но… — Она замялась и наконец выпалила: — В последнем письме Лили писала, что боится за ребенка. Там нет ничего… ненормального. Обычные плохие сны и дурные предчувствия, и несколько намеков на то, что за Поттерами охотится какой-то маньяк. И что она жалеет, что вынуждена прятаться и не высовывать носа из дома, потому что скучает по мне и хотела бы встретиться. Если мы покажем полиции это письмо, как ты думаешь, могут они предположить, что Лили тайком передала нам сына, чтобы уберечь его? Может быть, через кого-то, кто не захотел нам показываться? Может быть, она надеялась потом забрать его, но…
— Звучит чертовски мелодраматично, — мистер Дурсль шумно, как-то по-моржовьи, вздохнул и поднялся на ноги. — Думаю, не стоит тянуть. Вызову полицию, а потом позвоню в офис, сообщить, что сегодня меня не будет. А если полиция не проглотит твою версию, можно просто усыновить мальчишку. Возможно, волокиты будет больше, но не это главное. Мы-то знаем, что он наш племянник.
Петунья подогревала для Гарри остатки молока, когда Дадли вышвырнул из манежа свою погремушку и громко заревел.
— Трудновато придется, — пробормотал Вернон. — На няньку денег нет…
Посмотрел на растерянную жену и выдавил ободряющую улыбку:
— Зато когда мальчишки подрастут, в четыре кулака они дадут отпор любому. Когда придет время отправлять их в школу, тебе не придется тревожиться насчет хулиганов.
— В школу… — Петунья покачала головой. — Давай не будем заглядывать так далеко. Нам бы сегодняшний день пережить…
Гарри был на удивление тихим мальчиком. По письмам Лили казалось, что ее ребенок пусть и не такой маленький разбойник, как Дадли, но и не тихоня. Лили писала о малыше, который охотно играл с отцом и крестным, даже когда сама Лили пугалась их слишком опасных развлечений. А Гарри тихо сидел в манеже, позволяя Дадлику пинать и щипать себя, и хныкал по ночам, не давая Петунье спать.
Что-то с ним было не так.
Детский врач утверждал, что малыш совершенно здоров. Миссис Полкисс, с которой Петунья нередко встречалась на детской площадке, рассказала, что ее сынишка тоже плачет по ночам и что это режутся зубки. Даже посоветовала какую-то успокаивающую настойку, мазать десны. Настойка не помогла, а Петунье вспомнилось вдруг, как Лили однажды сказала, смеясь: «Я бы сварила тебе зелье от прыщей, Туни, вот только на магглов зелья действуют слишком слабо». Это было еще в школе, Петунья тогда смертельно обиделась на сестру-ведьму, и в памяти застряла только обида — где-то на одной полочке с чашками, превращенными в крыс, и жабьей икрой в карманах. Теперь же обида куда-то делась, истаяла, как снег под апрельским солнцем. И этой холодной февральской ночью, когда за окном раскачивались под ветром голые ветки деревьев, а волшебные совы наверняка сидели где-нибудь в тепле, Петунья задумалась не о чувствах, которые вызвали у нее когда-то давно слова сестры, а о той информации, которую они несли.
