— Я спрашиваю: вы были без сознания в тот момент?
— Почему без сознания? Как бы я без сознания стрелял?
— Ну, а вы знали, что это браконьерство, что за это судят?
— Знал, но не вспомнил тогда, не подумал… Вгорячах все как-то случилось.
— Как же вгорячах? Ружье было при вас, а сезон охоты еще не открыт. И тушу разделали, и мясо везли спрятанным. Ведь вы заранее ко всему этому готовились?
— Не… Я с дальней делянки вывозил дрова…
— А ружье зачем с собой брали?
— Так… На всякий случай…
— И как же у вас рука не дрогнула: вы же видели, что это лосиха, что с ней теленочек?
— Не видел я его… Я увидел его, когда подошел к лосихе… Подошел, гляжу, а он тыкается мордочкой ей в вымя…
— «Тыкается»… И что же вы?.. — Ну, стал прогонять его…
— Пожалейте Чехонина, у него трое детей… — раздался женский голос из зала. Жена Чехонина встрепенулась, зашмыгала носом сильнее обычного.
Иван Сидорович строго посмотрел в зал, предупредил:
— Прошу соблюдать порядок! «Пожалейте». А он пожалел? Убил мать, а у нее тоже ребенок и теперь наверняка погибнет. Это как? Разболтались, понимаете: как что — сразу за ружье, бить, стрелять, глушить. Рыбу и ту дети скоро будут знать только по картинкам. А перепелку услышать — так заплатил бы: уже и забыл, какой у нее голос. — Судья передохнул, громко бросил кому-то в самый конец зала: — Пригласите там, пожалуйста, свидетеля Еремеева Степана Созонтовича. Егеря.
В зал не спеша, вразвалку вошел егерь. Седой, с обветренным лицом, в брезентовом плаще. Держа форменную фуражку в руке, он приблизился к секретарю, взял в свои заскорузлые пальцы ручку и черканул на бумажке свою роспись — о том, что предупрежден об ответственности за дачу ложных показаний.
— Расскажите все, что вы знаете по этому делу, — попросил его Козлов. — Только кратко, самое главное: где, когда, как.
Егерь помял фуражку, собираясь с мыслями, стал медленно рассказывать. Лосенок помог — бежал вслед за подводой. Это его удивило. А потом он заметил на дороге кровь, догнал Чехонина и обнаружил, что кровь капает из-под его телеги. Мимо проходили грибники, егерь попросил их быть понятыми. Составили акт. Нет, Чехонин не сопротивлялся, он только сначала сказал, будто нашел лосиху уже убитой кем-то и подобрал мясо, а потом, когда стали составлять акт, он просил не выдавать его.
— А лосеночек жив-здоров, при лесничестве живет, молочко из бутылочки пьет, — добавил егерь, явно желая смягчить участь подсудимого.
«Всё слышат свидетели, о чем говорится в зале», — подумал Иван Сидорович и в который раз дал себе слово обить дверь войлоком и дерматином. Но тут уже забыл об этом, продолжал допрос других свидетелей — понятых.
Подошла к концу и эта часть процесса.
Перед прениями сторон Иван Сидорович объявил десятиминутный перерыв. Он хотел было прогнать дело одним духом, но прокурор попросил его запиской дать передых, «уши опухли — курить хочется».
Во время перерыва Иван Сидорович еще раз обзвонил своих друзей, уточнил их готовность, и остался доволен — оба уже собирались домой и теперь подгоняли его самого: кончай, мол, скорее свой суд, поедем на лоно. «На лоно! На лоно!» — напевал про себя Иван Сидорович, Собрался было уже дать команду, чтобы приглашали в зал, как вспомнил о доме, и решил перепроверить свою готовность. Жена сказала, что мясо для шашлыка давно уже лежит в рассоле, одежда его приготовлена, так что пусть не беспокоится. Последнее она сказала как-то даже с упреком:
— Что за суетня всегда такая? Всякий раз устраиваешь такой переполох со своим «лоно» — всех на ноги ставишь, будто на свадьбу собираешься.
— Ну-ну!.. Не сердись. Уеду на два дня, отдохнешь без меня. Ладно… Все, все, мне некогда. Через час буду. Да. Все. — Оглянулся — в кабинете стоял прокурор и хитро улыбался.
— На лоно, Иван Сидорович?
— А подслушивать нехорошо, — смутился Козлов.
— А я и не подслушивал… Кто же не знает ваших забот по пятницам!
— Что сделаешь? Люблю природу, — признался Козлов. — Слаб человек!
— Это хорошая слабость. Человек и природа неделимы.
— Это точно. Но ты-то, видать, не очень ею увлекаешься?..
— Некогда, Иван Сидорович… Некогда.
— Все учишься. Смотри, вон голова уже как бильярдный шар стала — ни одного волоска. Тебе сколько, лет тридцать пять есть?
— Почти.
— Вообще — молодец, — похвалил его Козлов. — Пока молод — надо учиться. Но и природу не забывай. Пока учишься, ее, гляди, и не останется. Видал, что делается, — кивнул он в сторону зала.
— Да, браконьер неистребим.
— Надо истребить! — Иван Сидорович взглянул на часы. — Пошли, что ли? Накурился? Речь-то, надеюсь, не очень длинную приготовил?
— Минут на двадцать пять — тридцать…
— Куда такая?.. Все ведь ясно!
— Торопитесь?
— Да не в этом дело… Ясно ведь все. Сократись по ходу.
Они вошли в канцелярию, и все, кто был здесь, кроме судей и секретаря, заторопились в зал. Немного выждав, ушла и секретарь.
— Встать! Суд идет!
Приступили к прениям сторон. Первому слово было предоставлено прокурору. Васильчиков встал, обвел зал пристальным взглядом, будто заглянул каждому в глаза, начал уверенно:
