Замолчали, спрашивать больше вроде было не о чем. Ульяне хотелось узнать, пьет ли он, но об этом так прямо не спросишь. И еще ее распирало узнать, какой он веры: совсем на наших не похож — скуласт, узкоглаз и кожа сильно темная, видно, что не загар. Но об этом спрашивать тоже было как-то неудобно.
— Ну, все выяснили? — из кухни вышла Клавка с тарелками в руках.
— Нет, не все, — сказал Карпо. — А как с детями думаете?
— Как? — удивилась Клавка. — Обнаковенно. Скажи, Роман.
— Наши дети… — сказал Роман. — Я буду им отцом, на себя запишу.
— А зачем вы тогда их прогнали к нам?
— Во! Прогнали! — обиделась Клавка. — Отослала на время… У нас же и побалакать негде, одна комнатенка.
— Одна или ни одной, — сказал веско Карпо, — а детей спроваживать не надо. Как хочете, так и устраивайтесь, а дети должны быть при вас. С первого дня, с первого часу. И не привыкайте спихивать их на кого-то. Вот вам наш с матерью сказ.
Ульяна согласно кивнула.
— Ладно, — сказала Клавка, выслушав отцовскую речь. — Обедать будете?
— Ели уж.
— Ну, по стопке, со знакомством?
— «По стопке», — заворчал Карпо, однако подвинулся к столу. Ульяна последовала за ним.
Когда Клавка стала разливать водку, Роман накрыл свою рукой:
— Мне не надо. Я не пью.
— Во! — удивилась Клавка. — Для знакомства ж…
— Не надо. Не пью я.
Ульяна насторожилась, потом спросила:
— Вы больные?..
— Нет, просто не пью. Вы выпейте, а я не буду.
Карпо держал свою стопку, не знал, что с ней делать.
— Ну, ладно… Как кажуть, потчевать можно, а неволить — грех. За ваше здоровье! — выпил, вытер ладонью губы и принялся закусывать.
Ульяна повертела, повертела стопку, сказала:
— Нехай вам щастит. — И тоже выпила.
Уходя, Карпо увидел на полу у двери какой-то ящик. Хотел отодвинуть его ногой в сторонку, но тот не подался — тяжелый. Карпо заглянул в ящик: в нем полно разного инструмента. Сверху лежал разводной шведский ключ — у Карпа такого не было.
— Что это? — он снова пнул ногой ящик, но уже не сердито, а скорее уважительно.
— Это Романов багаж, — засмеялась Клавка.
— О, то добрый багаж! — похвалил Карпо. — Такой багаж я люблю.
По дороге домой они с Ульяной обсуждали нового зятя. Человек вроде неплохой. С инструментом пришел — это хорошо. Не пьет…
— Совсем не пьет — даже чудно как-то, — сказала Ульяна. — Не было б тут какого подвоха.
— Да какой тут подвох? — усмехнулся Карпо.
— И веры, видать, не нашей, — сокрушалась Ульяна.
— Как это не нашей? — удивился Карпо. — Чернявый — так что ж такого? — Помолчал. — Придумаешь черт-те што: веры не нашей. А ты какой веры?
— Нашей, какой же, — обиделась Ульяна, — Не знаешь, што ли?
— Нашей! А какой?
— Ну, этой… християнской. А то еще есть другая. Сектанты. Может, он баптист. Видишь, не пьет. Если не больной, значит, верой запрещено.
— Будто без веры нельзя не пить! Вон Родион Чуйкин не пьет, так что? — сказал Карпо. — Веру какую-то придумала! Ну и пущай. А те обое были нашей веры, чтоб им ни дна ни покрышки.
Помолчали. Карпо вспомнил что-то, усмехнулся, решил подшутить над бабой:
— Скорей всего, он из цыганов.
— Ишо что выдумал! — отмахнулась Ульяна. — И не похож.
— А што? Тебе ж вера нужна? А у них вера как раз православная.
— Бреши больше!
— Они крестятся на иконы и крестики носят. Сам видал. И мастера хорошие. Ковали.
— Цыганва — они на кого хочешь перекрестятся и носить будут, что хочешь. Мужики ходят с сережками в ухах. А на цыганках сколько всего навешано. Одних дукачей разных — целые низки висят на грудях, узнай там, какой они веры.
— Вера! Был бы человек хороший, — сказал Карпо. — И перестань, не галди что ни попадя. Жили б только…
— Да, то — да, то — да… — согласилась Ульяна. — Дай-то бог.
Роман оказался человеком хорошим. Год уже живет с Клавкой — лучше и не надо. И не только в своей семье хорош, все соседи довольны им: уважительный мужик, общительный. А теперь вот у них и ребеночек родился. Карпо, когда увидел внучонка, немного удивился: «Ишь ты… Смуглявенький… Значит, Романова кровь переборола. Ну, и ладно». И опять повторил:
— Лишь бы жили, как люди.
Мальчишку назвали по отцу — Романом. Клавка настояла. Уж больно много лиха она хватила от непутевых мужиков, и теперь хотелось ей, чтобы сын пошел в отца. Старики против этого особо возражать не стали, а Роману-отцу даже приятно было такое.
Роман-младший, будто знал, чего от него хотят, радовал мать своей похожестью на отца: рос спокойным, крепким и сообразительным. Он ни разу не закапризничал, ни разу ничем не заболел, очень быстро стал узнавать отца и мать. Бывало, подойдет Клавка к его кроватке посмотреть, как он там, спит ли, не сползло ли одеяльце, а он, уже проснувшийся, лежит, смотрит осмысленными глазенками в потолок, будто думу какую обдумывает. Увидит мать, улыбнется ей беззубым ротиком и засучит ногами от радости. А Клавка тоже рада, всплеснет руками:
— Ну какой же ты у меня славненький! Это ж ты, наверное, награда мне за все мои мучения?
Услышав голос матери, Ромка ходуном весь так и заходит, ручками, ножками замолотит: говори, мол, мать, говори приятные слова.
