Мне стало ещё хуже от одной только мысли, что Андрей Иванович это ел. Пытаясь не спугнуть «маменьку» и несчастную Римму, которая весь день сидела на кухне словно в осажденной крепости, нарезая, варя и выпекая что-то сладкое, я сделал дрожащую улыбку и вкусил рыбку.
Ох, спасите меня. Сейчас наблюю до потолка.
— А рыба-то с лучком, всё, как наш Григорий Максимович любит, — Виктория Револиевна поднесла хрустальный бокал с шампанским к бокалу Лиры. — Ну, друзья и родственники Озёровы, предлагаю тост!
— Разве тост не должен делать отец семьи? — удивилась Лира.
— И то верно, — Григорий Максимович грузно встал, сбросив с себя салфетку. — Дорогие молодожены! Как прекрасно, что сбылась наша мечта — вы поженились. Ты, Лирочка, всегда была нашим членом семьи. В нашей квартире тебе всегда были рады. И вот, когда вы наконец-то разобрались со своими чувствами…
— Ну хватит, Гриша… — покрасневшая Виктория Револиевна аккуратно погладила его по руке.
— Нет, а что? Я разве не прав?
— Прав, прав конечно же, но сейчас у нас праздник, Гришенька.
— Да. Верно. Лишнее выдал. В общем, мы вас любим. И тебя, Андрей, и тебя, дорогая Лира. Будьте настоящей, крепкой советской семьей. Ура!
— Ура! — взвизгнула на радостях Виктория Револиевна.
Чокнулись. Пытаясь избавиться от отвращения не то к рыбе, не то к ужасному тосту от Григория Максимовича, я сделал два глотка шампанского. И всё это под пристальным вниманием старших Озёровых.
Обещали позвать бабушку со стороны Виктории Револиевны, но она в итоге предпочла остаться у себя в деревне. Её было за девяносто, и ездить даже в соседнюю Москву было делом чрезвычайно сложным. Из тактичности никто не спросил у Лиры, будет ли она приглашать своих родственников на семейный ужин. Все всё прекрасно понимали. Григорий Максимович ещё утром в своем кабинете сказал мне:
— Её отец один из самых важных людей в государстве. Знакомство с ним не помешало бы.
— А тебе обязательно заниматься налаживанием связей с ним? — спросил я без обиняков.
Григорий Максимович нахмурился.
— Ну конечно, — ответил он раздраженно. — Мы же нормальная семья.
— Да. Нормальная. Конечно.
От Виктории Револиевны я получил просьбу не провоцировать его. Но кто кого провоцирует? Рядом с ним абсолютно токсичные вайбы, злость и внутренняя агрессия растёт на глазах. Токсичная маскулинность, токсичное понимание «народного мужика». Он думает, что если ему что-то показалось правильным, значит в народе такого же мнения: «Ну, я же из народа, окончил обычную школу, московский техникум после 7 классов, как все выезжал на колхозные поля».
Это моя обыкновенная боль, знакомая по настоящей жизни в России. Бумеры ждут от меня соответствующего поведения, а любое несогласие записывают в бунт или даже «иностранное влияние». Как итог, всё мое поколение задерганое своими же родителями, а также дедами и бабами, которые постоянно чем-то недовольны.
И вот я оказался в СССР, и меня здесь поджидал Григорий Максимович… От русской безотцовщины я влетел в русскую переотцовщину. Как мне быть? Одно неприятнее другого.
— Поговорим о ваших планах, — предложила Виктория Револиевна.
Я уже хотел было охнуть от недовольства, но власть над ситуацией перехватила Лира. Её импозантность и артистичность оказывались крайне полезными личными чертами. Григорий Максимович охотно слушал её либо притворялся ради прагматических задач, а вот Виктория Револиевна словно видела в ней свою дочь, о которой мечтала.
Правда, у неё проскальзывали как-то сквозь повседневную речь о том, что Риммы в квартире Озёровых быть не должно: «Когда в доме есть мать и дочь, там и так опрятно». Впрочем, директору автомобильного завода положено по статусу иметь прислугу, и жена ни в чем ему не отказывала. Да кто ж в своем уме откажется от элитарных благ?
Только не Озёровы.
Кроме того, у Григория Максимовича очень сильно прослеживается интерес пойти наверх, в высшие эшелоны власти. Сам он возрастом близок к Горбачеву, но ещё надеется на счастливый билет в большую политику. «Угадайте, кто тот самый заветный клочок бумаги со счастливыми цифрами удачи?»
Мы! Я и Лира. Вот поэтому я не верю в чрезмерную любовь Григория Максимовича в мою «жену». Слишком уж всё натянуто. Боюсь, Лира это понимает тоже, что пределы любви к ней определяются возможностями её отца в институтах власти.
— Вы же знаете, что в Москве показали картину Климова «Иди и смотри»?
— Нет. Это когда её показали? — удивился Григорий Максимович, заглатывая рыбку с лучком.
— Так на Московском международном.
— А, ты про этот фестиваль. Не посещаем такое.
Лира словно окаменела. Виктория Револиевна тут же добавила, что они предпочитают классику кинематографа, а к новинкам нынче очень холодны.
— Понимаю. Очень грустно. Многое пропускаете.
— А что там у Климова? — Григорий Максимович протер губы салфеткой. — Я слышал, наверху были вопросы. Раз так, то неудивительно, что в прокат не пошло.
— В прокат выйдет в октябре.
— Откуда такие познания, Лира?
— Я дружу с режиссером. Со мной много кто из интеллигенции дружит.