— Ну да. Естественно, рассказ про дачу ты решил оставить за бортом, — съязвил Григорий Максимович.
Я опешил от внезапности. Откуда ему известно?
— Там ничего криминального, — голос подвел, надломился со страху.
— Ну, следователь считает, будто вы правда в этой мокрухе непричастны. Пацана того убили, только кто?
— Откуда ж мне знать?
— Говорят, этот Ручков метил в ЦК КПСС, а ты ему сливу на носу поставилэ.
— Ну вот и узнавай дальше у тех, кто тебе всё говорит да рассказывает! — возмутился я.
— Не горячись. Репутация должна быть чистой. В будущем ещё внуки появятся, им портить характеристику категорически запрещаю. Тебе нужна моя помощь? Лучше признайся по-честному. Я постараюсь тебя понять.
О, включил заботливого папу. Как быстро он меняет поведенческие роли. Ему-то без разницы, привыкший к такому, а меня на эмоциональных качелях катает туда-сюда.
— Нет. Никакая помощь не нужна. Я ни в чем не виноват. Этот Ручков сам пролетел в ЦК. Мне повезло, Лигачев дал персональное поручение, которое исполняется.
— Аж Лигачев? — в голосе Григория Максимовича звучало восхищение.
— И с детьми мы сами разберемся. А теперь, если возможно, давай вернемся за стол.
Настроение было такое, что сейчас даже насилие жареной в молоке, муке и луке рыбой было бы легче перенести, чем заседание с директорствующим Григорием Максимовичем. Быть может, он хочет показаться порядочным семьянином, но от подобных знаков внимания мне не просто хуже — я его буквально начинаю ненавидеть. Переотцовщина. Гиперопека. Не делай то, сделай это. Шпионаж за действиями, за личной жизнью. Нет, вот откуда он всё-таки узнал? Кто сдает ему мой каждый шаг? Спасибо, спасибо большое! Поклон до пола, лбом прямо в паркет.
Григорий Максимович пожал плечами. «Потом всё равно уломаю», — читалось в его глазах. Ленин всё так же бил по нам дедушкиным укором: «Годная пагтия обугжуазилась! Батенька, да что вы всё о мещанском судите, когда на кону миговая геволюция…»
— И ты отпустил её? — глаза у Курочки превратились в большие пуговицы. — Да ты что? И без медового месяца?
— Ну да, — в моем голосе звучала наигранное разочарование. — Она очень уж просилась в Берлин, отказывать не стал.
— Странная вы пара.
— Сказал бабник, раз-два в месяц подбирающий себе новую девушку.
— Фи! Не завидуй.
Курочка продолжил читать свежий номер «Комсомольской правды». В кабинете после совещания было тихо, Татьяна собирала документы и готовила новые. Бумаги ради бумаг. Во время совещаний витало напряжение — готовность номер один к проведению фестивалю.
Я предался размышлениям о подготовке воплощения задумки в жизнь. Своими силами мне удалось продавить публикацию нескольких статей на экологическую тему, с мощным акцентом на триаду инициатив. Идею перекрытия Нового Арбата в ЦК КПСС пока обдумывают, но шанс всё-таки есть. Благо, что теперь я работаю не один, а в связке с другими комсомольскими отделами и с писателем.
В кабинетах уже перешептывались: «Этот Озёров выдумал свою чушь, на пару с Залыгиным». С писателем ссориться комсомол права не имел — это было бы опасно и политически неправильно, поэтому токсики нацелили свои струи яда на мою персону. Некоторые считали мое поведение карьеристским, поэтому втайне ожидали, что я споткнусь и упаду, а лучше выпаду полностью из комсомола, как вылетел Ручков с балкона дачи. Курочка сдерживает слишком активных противников при помощи авторитета добродушного и компанейского товарища, и в этом весьма преуспевает. Открытый бунт исключен. Люди желают дружить с Курочкой.
Согласование агитационного сопровождения с ЦК КПСС не потребовалось — обошлись тем, что выложили публикации в формате освещения событий предстоящего фестиваля молодежи. Я позвонил в курирующий отдел, на всякий случай перестраховавшись. Трубку взял очередной, по всей видимости, серопиджачный инструктор:
— А кто согласовал эту программу?
— Это поручение члена Политбюро Егора Кузьмича Лигачева.
Немое замешательство. Инструктор, тем не менее, восстанавливает свои силы:
— Всё же инициатива висит в воздухе. Где постановление? Распоряжение? Оно должно быть зарегистрировано в Общем отделе. Вы понимаете, о чем я, товарищ Озёров?
— Понимаю, конечно. Извините. У меня нет точной информации на этот счет. Дело в том, что я руководствуюсь нашим постановлением ЦК, а в её основу легло решение Лигачева.
— Всё это очень необычно, товарищ Озёров. Вы же не хотите сказать, что товарищ Лигачев волюнтаристски решил за всё Политбюро?
— Нет. Разумеется, всё было не так.
— Ладно. Я проверю информацию.
— Надеюсь, регламент не нарушен?
Инструктор усмехнулся и бросил трубку.
Часто при проведении своих инициатив я ссылался на Лигачева, и этого было достаточно, чтобы снять претензии. Если последствия у моего своеволия будут, то выяснятся они уже после проведенного мероприятия. А пока дан зелёный свет, и я им воспользуюсь полностью. На кону моя жизнь.