Сергей засомневался, скомканно ответил, что желание есть, но ради него не нужно идти по головам.
— Понятно. Тогда почему ты привел афганцев? Значит, тебе всё было известно? И ты не предупредил меня.
— Андрей, мне приказали привести гостей. Я вывел их с площадки, привел в кабинет. Зашел внутрь, а там ты! Подумал, что у тебя всё хорошо, договариваешься с Лигачевым. А вышло вон как. Ну кто знал? Андрей, смотри шире на ситуацию.
— Например?
— Во-первых, ты получишь ветеранский статус.
Меня всего покорежило.
— Я еду не воевать в Афганистан…
— Ну ты же всё понял и так! У нас в стране всегда любили людей с ветеранским прошлым. Те, кто побывал в месте конфликта, быстрее движется по лестнице.
— Угу.
— Да что угу, Андрей? Крепче выйдешь на верхний этаж. Во-вторых, это полезно для тебя. С Колей всё сложно. Пока я займусь вопросом, ты исчезнешь в Афганистане. За полгодика позабудут про случившееся.
Я взглянул на Курочку с прищуром.
— Ты больше не боишься за тот случай?
— Нет. Отпустил эту ситуацию. Кто хочет упасть, тот обязательно найдет способ. В-третьих, ты там не навсегда останешься. Тебя обязательно заберут домой. Если не в ЦК партии, то поднимешься в комсомоле… — на этом слове он стал говорить намного тише. — Первым секретарем ВЛКСМ стать тоже очень хорошо. Горбачев ведь говорит о переменах. Кто знает, куда пойдет наш комсомол с нынешним капитаном?
— Я тебя понял, Курочка. Спасибо за поддержку. Хоть и не то хотел услышать. Придется отправиться.
— А что ты так боишься Афганистана? — спросил Сергей. — Тебе ведь не зачем бояться.
Сильно задумался, как бы ему ответить. Сказать прямо нельзя. Нужно облачить утверждение в советскую словесную упаковку. Личной безопасности ради.
— Я коммунист, Андрей. Борец за мир и счастливое коммунистическое будущее. Я ненавижу войну.
Весь следующий день я провалялся в кровати, не издавая ни звука. Торжественное закрытие фестиваля окончилось, и телевизор демонстрировал полные улыбок и счастья лица, хаотично гуляющих по перекрытому Новому Арбату людей. «Спасибо товарищу Озёрову за прекрасное предложение! — заявил какой-то иностранец в белой футболке, размахивая большим флагом. — Ленинский комсомол впереди! Paix et parcs!»
Квартира Лиры, гигантская по советским меркам, помпезная и набитая роскошью, сильно пахла пылью. Это характерная особенность Лиры — жизнь может быть только вокруг неё, и никак иначе. Стоит ей уйти из места, как оно чахнет и плесневеет, покрывается серой взвесью грязи. Очевидно, что Лира посещала эту квартиру нечасто, поэтому я открыл окна нараспашку, чтобы теплый августовский воздух прочистил комнаты, а с ними и мою больную мятежную голову.
Настоящий дом моей жены — Западная Европа, совсем не СССР, пусть даже с таким роскошным номенклатурным шиком. Париж, Рим, Лондон… Всё предсказуемо, всё по стандартному чек-листу богатых и успешных из мира советской элиты. Интересно, как Лира там поживает в своем Берлине? Надеюсь, сидит довольная. Куда уж ей до меня и моих проблем.
Интересная мне жена попалась. Я в беде, а она за границей. Не созвониться, не списаться по-быстрому; нет ни Телеги, ни Ватс Апа, ни даже простого е-мейл. Быть может, если бы сейчас имел возможность высказаться, поговорить о случившемся, то она своим дружеским молчанием и вниманием усмирила бы во мне гнев и страх.
Гневно потому, что вместо ожидаемой должности в ЦК КПСС мне подсунули Афганистан. Страх прежде всего за будущее, которое теперь туманно. Военные командировки редко заканчиваются в положенный срок. Сколько моих дальнородственных дядек застряли на западе в двадцатых годах?
Я вновь впал в размышления о том, почему мне захотелось признаться ей в попаданчестве. Шаг был необязательным и очень рискованным. Однако слова всё же сказаны, я их произнес. Лира, как женщина чудаковатая по своей природе, быстро переменила отношение к моему признанию: от сомнения и иронии к стойкой вере в реальность сказанного. Нужна ли людям отдушина в сложную минуту, или же он сам должен перетерпеть, смириться, обкатать переживание в своей голове, я точного ответа не знал. Выбрал я всё же Лиру, лежащую в ванне с маленькой сигареткой, в пене и с душным розовым маслом.
Вечером я пожарил себе картошку. Никогда раньше не готовил — либо получал от мамы, либо заедал голод в ближайшей забегаловке. Картофель отмыл и порезал на четыре части, помазал маслом и обильно засыпал солью. Через полчаса вытащил из духовки.
«А почему кожура на месте? — задал себе идиотский вопрос. — Вот я клоун, её же почистить ножом следовало».
Сожрав всё съестное, отправился на кровать, где голос диктора из программы «Время» медленно погасло сознание. Сон вышел грязным: огромное и круглое лицо Лигачева, с сединой и в очках, назидательно искало в моем поведении измену. «Ты, похоже, не коммунист», говорил он, обращаясь не ко мне, а к первому секретарю комсомола. Мишин молча поддакивал. За дверью стояли милиционеры в синей форме — у каждого рука на кобуре. Они улыбались и периодически спрашивали:
— Ну, пора арестовать?