– Ваш форум проходит в год сорокалетия разгрома гитлеровского фашизма и японского милитаризма, окончания Второй мировой войны – самой кровопролитной и жестокой войны, – голос Горбачева сильно акцентировал следующие слова – После неё осталось столько страданий и горя, что они сказываются на жизни вот уже нескольких поколений, настоятельно требуют от нас не допустить повторения такой беды. Не забудут народы и то, что сорок лет назад мир содрогнулся от первого атомного взрыва.
– Ты бы хотел жить в другом мире? – внезапно спросил я Курочку.
– Смотря в каком.
– В честном. Справедливом. Лучшем.
– Ты как юный коммунист заговорил, честное слово.
– Значит, не хочешь?
– Я верю в то, что человек в некоторых вещах неисправим, – ответ Курочки показался мне честным. – Понимаешь? Можно ли полностью поменять мир, если человек останется неизменным в чем-то?
Эти слова ещё больше погрузили меня в раздумья. Сережа точно не коммунист. Его вера в человека другая. Более реалистичная? Кто ты, Сережа? Взглянуть бы на твои идеи, познать их.
– А я хочу жить в другом мире, – признался Курочке. – В таком, где справедливость будет для всех, а будущим поколениям не будут страшны наши тревоги. Мои тревоги…
– С коммунистическим приветом! – усмехнулся друг, и кудри на его голове заигрались как пружинки.
В подобном споре с другим понимаю, кто я есть как человек, чего хочу от будущего, каким его вижу. Как много ещё непонятного, и как много я не понимал, находясь в окружении зумерской политоты.
Лужники аплодировали Горбачеву. Фигура закончила читать речь, а мои руки громче всех захлопали. За будущее.
Федосов недовольно выслушал мои слова о смене решения. Ну ничего, смирится. Ломать рабочую схему не стоило.
— Полагаю, вы знаете, ради чего так боретесь, — сказал он мне на прощание.
— Я борюсь за четкое исполнение партийных решений, Владимир Иванович. Если бы в партии и комсомоле все четко исполняли принятые постановления…
— Со стороны, Андрей, ваше поведение больше напоминает саботаж и волюнтаризм. Не сочтите это грубым обвинением. Простой факт.
Я пожал плечами. Правда пока что за мной, и Федосов это понимал. Сумев в очередной раз перетянуть Мишина на свою сторону, мне удалось держаться на дороге победителя. Теперь осталось только получить результат.
Группа парней и девушек вступила в полемику с иностранцами. Как и предполагалось, вопросы в условиях предполагаемой свободы действительно быстро приняли угрожающий для коммунистов характер. Например, почему партия одна, почему людям нельзя быть не-коммунистом, чтобы достичь хоть каких-то высот в политике, угрожает ли Москва миру, имея столько ядерного оружия в Европе…
Товарищам я подсказал, как можно экологично дискутировать в их случае. Эстонец Лембит мягко пытался ткнуть меня в правду, которую прекрасно знал сам: “Что, опять спорить с ними, что их Запад скоро сгниет?”
— Нет, Лембит, не так надо смотреть на задачу.
— А как же тогда? Советская Эстония сорок лет так говорит…
— У вас задача — объяснить им, что мы взаимосвязанные люди. То есть, не веди диалог на конфронтацию, а покажи пути совместного решения проблем. А то, что у нас есть затруднения, и так ясно. Доказать обратное, я считаю, будет сложным, — подумав секунду, захотел добавить. — Или даже ненужным.
— То есть, мне не следует утверждать, что их строй плохой, негодный и заведомо проигрышный в историческом соревновании социализма и капитализма?
— Думаю, что стоит говорить про то, как все мы оказались в затруднительном положении. Как экология становится общей площадкой для кооперации.
— Это что же, Андрей Иванович, конвергенция? — Лембит словно специально называл меня по старому отчеству. — Помнится, в нашей горячо любимой стране есть один интеллектуал, из прогрессивных ученых, кто выдвигал идею конвергенции.
Я не понимал его намека, да и времени совсем не осталось. Чтобы не втекать в ползучую полемику с эстонцем, предложил ему действовать свободно по отношению к триаде идей, которые я выдвинул. Если хочет, может дополнять эти идеи, если же нет, то пусть повторит их и подтолкнет иностранцев к дискуссии.
— Вы необычный комсомолец. Если приедете в Эстонию, то позовите меня на кофе.
— Конечно. Но сначала фестиваль и свободная трибуна, Лембит. Мы должны показать высокий уровень полемики.
Я стал серьезно опасаться эстонца. Он нелоялен советской власти, это факт. Его устраивает сейчас конъюнктурная роль, но придет зрелый год перестройки, когда гласность окажется прочно вошедшей в общественную жизнь, и от коммуниста Лембета не останется и следа. Это заслуживает понимания, а не осуждения. Но сейчас мне нужен верный Лембит, на которого можно положиться.
За ходом дискуссии наблюдали, помимо обычной аудитории зрителей, я с Федосовым и Курочкой. Несколько человек советской наружности присели рядом. Судя по мрачным, невыразительным и недовольным лицам, это были особые наблюдатели. Либо от партии, либо от КГБ. Спецслужбе точно будет интересно узнать, что рассказывают на таких платформах. Хотя, осмелюсь предположить, агенты КГБ заполонили весь фестиваль.