Благочестивых москвичей больше всего возмущало то, что в Кремле среди соборов и святыни, где обыкновенно раздавались благовест и церковное пение, шел теперь разгул, пляс и гремела польская музыка. «Крик, вопль, говор неподобный, – восклицает летописец, – о, как огнь не сойдет с неба и не попалит сих окаянных!»
В то самое время, как царь веселился и пировал, против него уже зрел заговор.
Никак не мог примириться Василий Иванович Шуйский, мечтавший о царской власти, с мыслью, что власть эта не у него в руках. Он, именитый боярин, ведший свое начало от Рюрика, принужден был склонять свою гордую голову пред Борисом, потомком татарского мурзы, а теперь, на склоне дней, и того хуже – пришлось преклоняться пред неведомым, безродным пришельцем, попавшим на престол благодаря слепому случаю.
В ночь с 12-го на 13 мая Василий Иванович Шуйский собрал к себе в дом своих приверженцев, торговых и служилых людей, раздраженных наглостью и насилиями поляков. Решено было обозначить дома, где они проживали, и затем на следующий день, в субботу, рано утром ударить в набат и крикнуть народу, что ляхи хотят погубить царя, а тем временем, как чернь будет чинить расправу с поляками, пользуясь общей суматохой, убить Димитрия и его приближенных. Простой народ в Москве любил Димитрия, и потому заговорщикам надо было отвести глаза народа от царя.
15 мая Басманову было донесено о том, что затевается какой-то заговор. Басманов доложил царю.
– Я и слышать не хочу об этом! – сказал Димитрий. – Я не терплю доносчиков и наказывать буду их самих.
На следующий день воины-немцы известили царя, что в городе творится что-то недоброе. Царь снова с непонятным легкомыслием не придал этому большого значения, не думал о предосторожностях и продолжал беспечно веселиться.
Ранним утром 17 мая, по приказу Шуйского, были открыты тюрьмы и розданы преступникам топоры и мечи.
В три часа утра, когда царь и все польские гости покоились глубоким сном и не успели еще проспаться от вчерашнего похмелья, вдруг раздался набат во всех церквах. Тысячи людей, схватив дубины, ружья, сабли, копья, кто что мог, устремились ко дворцу.
– Литва собирается погубить царя! – кричали народу. – Бейте Литву!
Народ кинулся отыскивать поляков по разным домам и беспощадно бить их.
Тем временем князь Шуйский с крестом в одной руке и с мечом в другой въехал в Кремль (ворота кремлевские не были даже заперты). За Шуйским следовала большая толпа заговорщиков, вооруженных топорами, бердышами, рогатинами и ружьями.
Набат разбудил царя. Он послал Басманова разведать, что это значит. Сначала думали, что пожар. Но скоро раздались в Кремле неистовые крики; двор наполнился вооруженными людьми.
– Выдай самозванца! – раздался грозный крик бушующей толпы, когда показался Басманов на крыльце.
Сомневаться в мятеже нельзя было. Басманов бросился назад, приказал копьеносцам никого ни под каким видом не впускать во дворец, а сам в отчаянии кинулся к царю, рвал на себе волосы.
– Беда, государь, – закричал он, – требуют головы твоей!
Димитрий думал было обуздать мятежников – выхватил у одного из немцев, стоявших на страже во дворце, меч, вышел в переднюю и, грозя мечом бушующей толпе, кричал: «Я вам не Борис!»
В ответ раздались ружейные выстрелы, направленные в него. Он поспешил удалиться. Басманов попробовал было усовестить бояр, руководивших мятежом, но один из них – Татищев – выругал его и ударил ножом. Басманов упал мертвый.
Димитрий думал спастись во внутреннем дворе, где стояли стрельцы на страже; он хотел спуститься с высоты в несколько сажен из окна по стропилам, но сорвался, упал, сильно расшибся и вывихнул себе ногу.
Стрельцы привели в чувство царя и окружили его.
Пришедши в себя, Димитрий умолял их отнести его на Красную площадь к народу; за это он сулил им все имения мятежных бояр. Стрельцы обступили царя и думали было оборонять его, но мятежники пригрозили им, что перебьют в Стрелецкой слободе их жен и детей, и стрельцы, после недолгого сопротивления, уступили. Несчастного Димитрия потащили во дворец.
– Латинских попов привел, нечестивую польку взял в жены, казну московскую полякам раздавал! – приговаривали мятежники, тащившие Димитрия.
Дикая толпа заговорщиков забыла всякое человеческое чувство, издевалась и ругалась над несчастным. Толкали его, дергали, били… Кафтан с него сорвали, нарядили его в какое-то рубище…
– Поглядите-ка на царя! У меня такой царь на конюшне! – сказал со смехом один.
– Дал бы я ему себя знать! – говорил другой. Третий ударил его по лицу и закричал:
– Говори, кто ты, кто твой отец и откуда ты родом?
Измученный Димитрий едва мог проговорить в ответ несколько слов. Он утверждал, что он – сын Иоанна, предлагал спросить о том его мать и просил, чтобы его вынесли к народу на Лобное место.
– Царица Марфа сейчас сказала, что это не сын ее! – крикнул один из бояр.
– Винится ли злодей? – кричали в нетерпении со двора.
– Винится! – отвечали из дворца.