Так кричал народ; а царь, обращаясь то в ту, то в другую сторону, говорил:
– Боже, храни мой народ! Молитесь Богу за меня, мой верный и любезный народ!
Когда царь вступил на Москворецкий мост, вдруг поднялся такой страшный вихрь, что всадники едва усидели на конях; пыль взвилась столбом, и на несколько мгновений ничего не стало видно. Суеверные люди крестились и говорили, что это дурной знак…
Медленно подвигалась процессия вперед. Наконец въехали в Китай-город, и пред глазами всех открылся Кремль. Царь заплакал, снял шапку с головы, перекрестился и громко воскликнул:
– Господи Боже, благодарю тебя! Ты сохранил меня и сподобил узреть град отцов моих и народ мой возлюбленный.
Слезы текли по щекам царя от умиления, плакал и народ. Радостно гудели колокола кремлевских церквей.
Царь подъехал к Лобному месту. Здесь духовенство ждало его с образами. Запели певчие, но в эту минуту, как на грех, польские музыканты заиграли на трубах, застучали в литавры и заглушили церковное пение. Очень это оскорбило народ. Не понравилось также некоторым, что царь прикладывался к образам и крестам как-то иначе, чем истые москвичи. Возмущался православный люд и тем, что вслед за царем входили в Успенский и Архангельский соборы «поганые католики и люторы» и стояли там неблагочинно, не знаменовались крестом, не преклонялись пред иконами. Но все умилились, когда царь припал ко гробу Грозного и проливал обильные слезы; у всех, видевших это, должно было, казалось бы, исчезнуть всякое сомнение в том, сын ли Грозного новый царь: так плакать, как он, мог только сын у гроба своего отца.
После посещения церквей Димитрий вступил во дворец, и здесь его поздравляли бояре и сановники с новосельем.
Но, видно, доброхоты его чувствовали, что в Москве не совсем-то ладно; видно, понадобилось бороться со слухами, враждебными для царя. Богдан Вельский, бывший дядька царевича Димитрия, возвращенный из ссылки еще Феодором Борисовичем, вышел к народу и с Лобного места произнес речь, славил Бога за спасение государя, убеждал народ верно служить новому царю, истинному сыну Ивана Васильевича. В удостоверение своих слов Вельский снял с груди крест и целовал его пред всем народом.
– Берегите и чтите своего государя! – воскликнул Вельский.
– Бог да сохранит царя-государя и погубит всех врагов его! – закричал народ в ответ.
В Москве тогда, говорят, ходил слух, что Богдан Вельский, удаленный от двора при Феодоре Ивановиче, смекнул, что царевичу Димитрию грозит беда от Годунова, вошел в тайные сношения с матерью царевича, и маленького Димитрия скрыли, а вместо него поставили очень похожего на него ребенка, сына священника, – таким образом народная молва объясняла спасение Димитрия.
В первые же дни после своего воцарения новый царь стал переделывать придворные порядки на польский лад: вместо прежних придворных сановников явились великий дворецкий, оружничий, мечник и проч.; Боярскую думу царь назвал Сенатом. В сан патриарха возведен был грек Игнатий, рязанский архиепископ; это был человек угодливый, не привязанный к русской старине и потому не противник разных перемен в церковном строе. Такой патриарх был по душе Димитрию…
Поляки, приближенные царя, советовали ему поспешить с коронацией; они утверждали, что только после торжественного венчания он в глазах народа станет настоящим государем, помазанником Божиим; но он откладывал венчание до приезда матери, за которою послал бояр.
Еще до приезда ее обнаружилось, что у царя есть очень сильные враги. Василий Иванович Шуйский, погубивший Феодора Борисовича, рассчитал, что с гибелью Димитрия откроется ему самому доступ к престолу. Знал очень хорошо Шуйский, что настоящий царевич Димитрий убит, и ясно видел, что тот, кто его именем взошел на трон, беспрестанно оскорбляет русское народное чувство своим пристрастием ко всему польскому. Лукавый боярин и задумал прежде всего исподволь раздуть в народе вражду к Димитрию, а затем, когда приспеет удобная пора, изобличить его… Люди, преданные Шуйскому, должны были распространять в народе молву, что вступивший на престол не сын царя Ивана, а Гришка Отрепьев; что он отступник от православной церкви, изменил православию и подослан Сигизмундом, чтобы вместо православия утвердить на Руси католичество, поработить и церковь, и народ Польше…
Но заговор Шуйского открылся. Царь назначил суд для разбора дела. Суд, в котором сам царь не принимал никакого участия, осудил Шуйского на смертную казнь.
Красная площадь наполнилась народом, когда должна была совершиться казнь именитого боярина. Многие его жалели. Вывели осужденного на площадь. Здесь была приготовлена плаха, в которую воткнут был топор. Подле стоял палач. Вокруг плотными рядами стояли стрельцы; за ними – сплошная толпа народа. Басманов велел читать приговор.
Помилование Василия Шуйского перед казнью
Вероломный боярин решился, по крайней мере, умереть мужественно, с достоинством; он твердо подошел к плахе, перекрестился и сказал, обратившись к народу: «Умираю за веру и за правду!»