Но недолго продолжалось веселое и праздничное настроение Москвы. Скопин намеревался переждать в Москве весеннюю распутицу, отдохнуть до «просухи», а затем идти на выручку Смоленска. Но царь Василий втайне уже опасался Скопина. Знаки народной любви, радостные крики при встречах народа с ним пугали подозрительного царя. Многие в Москве даже громко говорили, что надо низложить Василия, а царем избрать князя Скопина. Царь даже объяснялся с ним по этому поводу. Князь уверял Василия, что вовсе не думает о короне, но уверить подозрительного старика было, конечно, трудно. На беду, какие-то гадатели, говорят, напророчили суеверному Василию, что престол после него достанется царю Михаилу, как раз – Михаилу Скопину, думалось Василию. Но пуще всех ненавидел Скопина Димитрий Иванович Шуйский, брат царя. Это был человек бездарный, но очень честолюбивый, мечтавший занять престол по смерти бездетного брата.
23 апреля князь Воротынский пригласил к себе Скопина крестить ребенка. Во время крестильного пира Скопину вдруг сделалось дурно. Его отвезли домой. Кровь хлынула у него из носу. Врач ничего сделать не мог. Через несколько дней князь скончался на 24-м году от роду.
Весть об этом поразила народ как громом. Пошл и ходить слухи, будто бы Скопину на пиру у Воротынского поднесла чашу с отравой его кума, жена Димитрия Ивановича. Негодование и волнение народа дошли до того, что пришлось дом Димитрия Ивановича охранять военной силой от ярости толпы…
Горько оплакивал раннюю кончину своего друга Делагарди.
– Московские люди, – говорил он со слезами на глазах, глядя на тело Скопина, – не только на Руси вашей, но и в землях моего государя не видать мне такого человека!
Бесчисленная толпа народа теснилась около гроба князя Скопина, когда его погребали. Мать и жена покойного обеспамятели от горя и отчаяния. Громко рыдал и царь Василий Иванович – хоронил он своего знаменитого воеводу, надежду Русской земли, хоронил вместе с ним и свою последнюю опору…
Князя Скопина погребли в Архангельском соборе между гробницами русских царей.
Не стало Скопина как раз в ту пору, когда особенно нужен был высокодаровитый вождь, и притом любимый войском. Тушинский вор уже был не опасен Москве, но зато с запада надвигалась на нее более страшная гроза. Когда победы Скопина и его движение к Москве, с одной стороны, а с другой – вторжение Сигизмунда в русские пределы рассеяли тушинское скопище, положение русских бояр и служилых людей, перешедших на сторону самозванца, стало очень затруднительным. Что им оставалось делать? Бежать за самозванцем, потерявшим всякую надежду на успех, было бы совсем неразумно. Идти с повинной головой к Шуйскому было уже поздно. Он щадил и даже жаловал своих каявшихся изменников тогда, когда уходили они от сильного его врага, а теперь мог посмотреть на них совсем иначе. Русские тушинцы решились искать милости у польского короля.
31 января 1610 г. к Сигизмунду явилось их посольство. Тут были люди разных чинов: знатные бояре, дьяки, дворяне… Главными представителями были боярин Михаил Салтыков с сыном Иваном и дьяк Грамотин, ловкий, смышленый, но безнравственный делец.
Большим праздником для тщеславного Сигизмунда было прибытие русского посольства к нему в стан. Торжественно принимал он посольство в своем шатре, окруженный сенаторами. Униженно приветствовали короля русские послы: Михаил Салтыков поцеловал руку ему и сказал приветствие, поздравил его с прибытием в Русскую землю, заявил, что московский народ расположен к нему и желает отдаться под его покровительство и вверить ему свою участь. А Иван Салтыков выразил от всего русского духовенства благодарность королю за то, что он пожаловал в московскую землю, соболезнуя о всеобщей смуте и разорении ее областей, чтобы при Божией помощи водворить в опустошенной стране мир и спокойствие. Затем дьяк Иван Грамотин сказал самое главное, что всякого звания московские люди бьют челом королю и выражают желание возвести на московский престол королевича Владислава с тем только, чтобы король не нарушал святой веры греческого закона, которую столько веков блюли московские люди.
Таким образом, эти послы, выражавшие на самом деле волю только русских изменников, говорили с королем от имени всей Русской земли – являлись самозваными представителями ее и предавали ее Сигизмунду, злейшему врагу русской народности и православия.
Всем лживым уверениям этих послов король верил или притворялся, что верит: это ему было очень выгодно – являлся удобный повод водворить свою власть в Москве.