Хоть и нелепы были эти россказни, но нашлись люди, готовые верить им, тем более что покойная царица была не в ладах с Сильвестром и Адашевым. Слушал эти россказни и сам царь. Узнав о клевете, изгнанники писали к царю, умоляли его, чтобы наряжен был суд, чтобы дали им очную ставку с клеветниками; но последние, конечно, пуще всего боялись встретиться лицом к лицу с обвиненными, которые, несомненно, доказали бы всю нелепость гнусной клеветы.
Стали тогда враги Сильвестра и Адашева выговаривать царю, что этих изгнанников опасно ему и на глаза себе пускать; что они одним взором своим могут снова заворожить его, поработить по-прежнему его царскую волю своей. Пугали царя и тем, что народ и войско очень расположены к Сильвестру и Адашеву и может подняться из-за них мятеж.
Ненавистники прежних царских любимцев старались подействовать на царя и страхом, и лестью; говорили ему, между прочим, о них:
– Они тебя держали до сих пор как в оковах. По их приказу ты пил и ел; ни в чем они не давали тебе воли, ни в большом, ни в малом, не давали тебе ни людей твоих миловать, ни царством твоим владеть. Если бы не они при тебе были и не держали тебя как в узде, то ты владел бы теперь почти всею вселенною. Теперь, когда ты отогнал их от себя, то пришел в свой разум, открылись твои очи, смотришь свободно на свое царство и сам один управляешь им.
Подобные речи, конечно, приходились по душе самолюбивому Ивану Васильевичу.
Суд над Сильвестром и Адашевым был произведен заочно, несмотря на заявление митрополита и еще нескольких благомыслящих людей, что надо призвать и выслушать подсудимых; их заочно и без всяких улик признали виновными. Сильвестр был сослан в Соловецкий монастырь, а Адашева заключили в Дерпт, где он месяца через два и умер от горячки. Враги его распустили молву, будто он не мог вынести, что измена его открыта, и отравился ядом.
Недруги Сильвестра и Адашева торжествовали.
Иные люди стали теперь подле царя; иные и порядки начались. Хотел царь быть настоящим самодержцем, но, на беду, был рабом своих страстей. Пока были пред его глазами люди высокого ума, ревнители добра и правды, и он проникался добром и правдою, уважал своих умных советников, свои помыслы направлял ко благу народа… Суровый Сильвестр умел в душу царя вселить чувство страха Божия, умел действовать на его пугливую совесть; любящая и любимая его супруга Анастасия своею любовью и кротостью смиряла буйные порывы его. Но вот не стало подле него ни жены, ни Сильвестра, ни других добрых советников. Хотя царь уважал и любил их, но сначала без них ему стало как будто легче, словно тяжелая обуза свалилась с плеч его: слишком самолюбивым людям обидно видеть подле себя лиц, превосходящих их умом или нравственным достоинством, превосходство других словно давит их. А Иван Васильевич был страшно самолюбив. Новые советники его вовсе не походили на прежних: это были люди своекорыстные, думавшие только о себе, ничтожные по уму, мелкие по чувствам, низкие льстецы. Уважать подобных людей царь не мог, быть может, в душе даже презирал их; но они сделались необходимы для него: они умели ловко потакать страстям и склонностям его, умели приятно щекотать его самолюбие и успокаивать тревоги его совести.
Прихотливый, непостоянный нрав Ивана требовал перемены ощущений, разгула, удалых потех… При жизни жены и при Сильвестре, который, надо полагать, и в царском доме старался водворить «праведную» и «порядливую» жизнь по правилам Домостроя, не было простору царю; теперь же нрав его развернулся во всей своей силе… В разгуле и попойках он хотел забыть и утрату любимой жены, и «унизительный плен у лихих чаровников – Сильвестра и Адашева», как старались уверить царя новые его советники.
– Начинаются, – говорит Курбский, – частые пиры и попойки, чаши великие наполняются «зело пьяным» питьем. Первую чашу пьют за здравие царя, потом за здравие всех пирующих с ним, и пока не упьются допьяна или до неистовства, до тех пор приносят все новые и новые чаши. А кто не хочет больше пить, тех всячески принуждают, смеются над ними, издеваются, на голову выливают им вино или кричат:
«Вот, государь, такой-то (называют имя) не хочет веселиться на твоем пиру, тебя и нас осуждает, смеется над нами, как над пьяницами! Это твои недоброхоты, государь: они несогласны с тобой, не слушают тебя! Сильвестров и Алексеев дух еще не вышел из них!»
Таким образом, на этих попойках отставать от других в питье и веселье становилось не только неудобно, но даже и опасно.
Новые любимцы царя выдумывали ежедневно разные потехи и игрища, чтобы веселить его. Шумные пиры, попойки, скоморошество, разгул – вот это занимало теперь его. Лучше люди, конечно, скорбели, глядя на все это, жалели о прежних царских советниках. Эти люди с печальными лицами, с горьким упреком во взорах, без сомнения, становились ненавистны и царским любимцам, и самому царю.
– Вот твои недоброхоты, – шептали ему наушники, указывая на этих людей, – они распускают вредные для тебя слухи, сеют вражду к тебе.
