— Храбрости? Маркус, никакой я не храбрец. Мне дико страшно. Все время, понимаешь? По сто раз на день у меня руки чешутся оторвать кому-то голову. Чаще всего ей. — Мне не было нужды спрашивать, кому это — ей. Он говорил о Кэрри Джонстон, женщине, которая являлась мне в кошмарных снах. Дэррилу тоже. — Меня одолевает злость. Я словно смотрю на себя со стороны. Тебе повезло, ты мог хоть что-то делать. А я сидел взаперти. И ничего не мог. Ни помогать тебе с икснетом, ни ходить на демонстрации, ни глушить маячки, как другие икснеттеры. Сидел в той комнате голышом, один-одинешенек, часами, часами, часами, и не было там ничего, только мои мысли да голоса у меня в голове.
Мне никогда в голову не приходило считать себя везунчиком после всего, что произошло, когда власть в Сан-Франциско захватил ДВБ, однако сейчас, взглянув на дело с точки зрения Дэррила, я волей-неволей признал, что да, могло быть намного хуже. Попытался представить себе, что чувствовал бы я, оказавшись в одиночестве и полной беспомощности. Меня окружали хорошие друзья, соратники, которые смотрели на меня снизу вверх и чествовали как героя. А каково было Дэррилу?
— Прости, Дэр, — вздохнул я.
— Ты не виноват, — отозвался он. — Не хочу грузить тебя. С этим я должен разобраться сам. — Он пару раз запнулся. — Отчасти поэтому я в последнее время редко вижусь с тобой. А то мало ли, вдруг ненароком ляпну что-нибудь обидное. Потому что знаю: все то, что ты сделал, было ради меня.
Разве? Ну если только отчасти. Но в основном я действовал ради себя самого, в стремлении преодолеть и оставить позади все свои унижения, страхи, боль.
Дэррил продолжил:
— Но когда Джолу рассказал мне о даркнете, когда я увидел те документы, то почувствовал: пришла моя очередь действовать. Теперь и я наконец смогу выступить против всей гнусности, продажности и злобы нашего мира. Но Ванесса оказалась к этому не готова. Она хотела только одного — чтобы со мной больше ничего не случилось. Но она не понимает: если я буду беречь себя, то не смогу снова стать самим собой, не смогу прогнать демонов из своей головы. Мне надо что-то предпринять, я хочу наконец стать звездой собственного фильма.
— Ну, Дэр, вообще… — Я не мог подобрать слова. Отчасти я об этом догадывался, но не думал, что Дэррил когда-нибудь выскажет это вслух. Обычно парни друг другу такого не говорят, даже если они близки как братья, как были мы с Дэррилом.
— Да, — вздохнул он. — Это сложно понять, правда?
— И что же ты хочешь сделать? — спросил я.
— То есть как — что я хочу сделать?
— Да, — подтвердил я. — Именно ты. Чего хочешь ты? Не «Что, по-твоему, я должен сделать?», и не «Как ты думаешь, какие шаги будут самыми безопасными». Что именно желает предпринять Дэррил Гловер, не откладывая, сегодня же?
Он опустил глаза и поглядел на свои руки. Ногти были изгрызены под корень, кутикулы пестрели крошечными шрамами там, где он прокусывал кожу до крови. Он часто грыз ногти в детстве, но лет в пятнадцать бросил. Я и не знал, что эта привычка вернулась к нему.
— Хочу все это предать огласке. Сегодня же. Сейчас.
— Да, — отозвался я. — Это будет правильно. Действуем, черт нас возьми.
Ванесса нашу идею не одобрила, но тем не менее села с нами в машину. Дэррил вел медленно, осторожно, но я, сидя на пассажирском месте, видел, как дрожат его руки. На Саут-Маркете мы застряли в плотном потоке транспорта, и Дэррил проявил энциклопедическое знание окрестных улиц. В итоге мы вынырнули на Маркет-стрит из переулка такого узенького, что, выбираясь из него, зацепили боками пару пластиковых мусорных контейнеров. Еще через несколько минут он добрался до Хейес-Вэлли и остановился перед домом Энджи. Я знал, что у нее сегодня утром нет занятий, и позвонил ей, однако она не ответила. Тогда я постучался в дверь.
Энджи открыла. Она была в тех же тренировочных штанах и футболке, в каких накануне легла спать, глаза покраснели и опухли. Увидев меня, она сложила руки на груди и сердито сверкнула глазами.
— Оденься, пожалуйста, — попросил я. — Немного позже сможешь ругать меня сколько хочешь. А пока оденься.
Она бросила взгляд через мое плечо. Дэррил помахал ей, Ван тоже пошевелила рукой, но без всякого энтузиазма.
— Издеваешься, что ли? — сказала Энджи.
— Оденься, — повторил я. — Свершилось.
Она окинула меня долгим внимательным взглядом. Я ответил ей тем же, твердя про себя: «Ну же, Энджи, потом поспоришь, сделай же как я прошу, пока я не сдрейфил». Сердце колотилось в груди, как голубь, который случайно залетел в магазин и бьется о стекло в тщетных попытках вырваться.
Энджи развернулась на каблуках и скрылась в доме. Я услышал на лестнице ее торопливые шаги. Через минуту в коридоре появилась ее сестренка Тина.
— Помнишь, я говорила, что, если ты разобьешь ей сердце, я тебе мошонку на голову натяну?
Она была на два года моложе Энджи, рослая и тощая, полная противоположность невысокой, хорошо сложенной сестре, однако родство между ними было заметно с первого взгляда: похожие голоса, одинаковая мимика.
