В это чистое светозарное утро Спиридону особенно внятно слышались гусли Ермилы. Не журавлиные кличи, нет. А настоящие струны, гудящие, рождающие волны вокруг и в сердце.
Если когда он и сомневался в
Полюбил Спиридон словеса мнихов в Смядынском монастыре о Слове. И просил Луку то писать на земле. Лука и писал:
Въ нача́лѢ бѢ́ сло́во, и сло́во бѢ́ къ Бо́гу, и Бо́гъ бѢ́ сло́во.
Се́й бѢ́ искони́ къ Бо́гу.
Вся́ тѢ́мъ бы́ша, и безъ него́ ничто́же бы́сть, е́же бы́сть[323].
И продолжение там было: «Въ то́мъ живо́тъ бѣ́, и живо́тъ бѣ́ свѣ́тъ человѣ́комъ. И свѣ́тъ во тмѣ́ свѣ́тится, и тма́ его́ не объя́тъ»[324].
Это Слово было как Утро, ясное, прозрачное, чистое. Как свет зари, что катится волнами по травам и кронам, по рекам и озерам. Оно тоже было подобно тому горчичному зерну. Ведь заря всегда из узенькой полоски разгорается, а если бы повыше куда залезть, то и самую первую крупицу света узреть можно на востоке.
И только что все было тихо, как тут же подают голоса птицы. Хотя и ночью птицы кликают. Да то крики скорее тишины. Крикнет – и молчит, будто испугавшись. И вся ночь еще молчаливее кажется. А на рассвете голоса уже крепнут безбоязненно. Поют на разные голоса птицы, кузнечики, пчелы, мухи… И токмо Спиридона, сына Васильева из Вержавска, Господь лишил речи. Господь али кто?..
Мальчик этого не ведал. Представления о Христе у него были смутные. Ходил этот Христос по далекой земле в восточной стороне, откуда и Арефа тот явился, говорил Христос разные притчи, кого-то даже исцелял, а потом был схвачен и прибит ко кресту на горе, там и помер, но после ожил и полетел аки бабочка на небеса. Аще он бог бысть, то яко позволил приколотить себя гвоздями-то?
Нет, сейчас боги Хорта и Мухояра казались ему ближе, и понятнее, и сильнее. Их-то никто не распинал. Токмо, правда, рушат ихние капища…
А может, Христос тот и бысть подобен Хорту? Волхва такожде чаяли прибить не прибить, а наказать за речи о богах, ошейник с серебряными шипами наложить, а после и пожечь совсем на дровах.
Как все то свершается?.. Течет, будто река, – не остановишь. Одно, другое… Шаг за шагом, и что-то открывается. То Чубарого встретил, то Луку, Леонтия, Стефана Ореха и всю братию.
И вон куды забрался. Почти уж на верх Днепра. И будет ли ему целение? Свершится ли олафа? Как узнать?
В веже один храп прервался. Кто-то заворочался, и скоро показалась всклокоченная борода Мухояра. Дед, кряхтя, вылезал наружу.
Сейчас умоется и будет творить молитву Хорсу.
А Спиридон и не ведал, кому молиться, кого просить: напои меня речью… Да и так ею напитан. А дай той речи петь и звенеть, стучать, яко каменья, волноватися, яко травы под ветром, журчать ручьем, кликать птицами и шуметь огнем в горниле.
Ни мнихи в Смядыни, ни волхв на роднике в Арефине – никто не освободил его от молчания.
И чуял Спиридон себя заколдованным.
Однодеревка далекого смольнянина Чубарого поднималась выше и выше, проникая с каждым днем все глубже в Оковский лес. И Днепр делался теснее, мельче, прозрачнее. Теперь уже во многих местах можно было перейти его с берега на берег, хотя попадались и глубокие виры. Кругом вставали стены великого Оковского леса. Дубов здесь было мало, а больше огромных елей, сосен, берез. Звери то и дело выходили к путникам и не убегали сразу, а стояли и пытливо глядели, и в выпуклых их коричневых и черных глазах не видно было ни капли страха. Последняя весь, в которой им удалось раздобыть соли и муки, осталась далеко позади.
