Хорт с Мухояром спустились к реке умыться. А Спиридон не пошел, он и так чуял свое лицо умытым молитвой Ефрема. Но Мухояр его кликнул. И ему пришлось тоже спуститься. И после умывания Хорт с Мухояром обернулись к солнцу и сотворили свою молитву Хорсу. Мальчик не стал дожидаться и пошел было прочь, но Мухояр его окликнул, строго глядя из-под нависших век. И мальчик не знал, что ему содеять, принять ли вторую за это утро молитву. Да снова мелькнули мысли о роднике. В чьих он бысть руцех? Мальчик остался.
И Хорт возглашал:
И затем они поклонились с моста на четыре стороны.
– Кланяйся! – велел Мухояр и Спиридону.
Тот подчинился, а сам подумал про кораблик, пущенный много раньше с пчелиной свечкой, – уж не догнать ту рдяную пчелку этой-то молитве.
…Хотя и в молитве Хорта с Мухояром чуялась какая-то сила.
После того поднялись они наверх и расселись за столом под навесом, крытым корьем.
Тут Ефрем сотворил «Отче наш». Мухояр не вытерпел, встал и отошел, а Хорт с мальчиком так и сидели. И по лицу Хорта скользили льдинки. Как Ефрем закончил, и волхв будто смахнул движением руки те льдинки. Мухояр вернулся за стол.
– У нас была своя молитва, – молвил он угрюмо.
– Все молитвы восходят ко Единому, – просто отвечал Ефрем, берясь за лепешку и разламывая ее. – Якоже и все реки текут в одно велие море. Даже аще поставить препону якой речке, все одно вода отыщет путь и убежит. Ко Единому.
Хорт взглянул на него, берясь за ложку и начерпывая густой пахучей похлебки в деревянную плошку.
– К кощею Хресту? – прошал он.
– Христос не бысть кощей, – сказал Ефрем. – Ни в жизни земной, ни тем паче в жизни небесной.
– Но яко его исхлестали плетьми да к дереву приколотили? Яко кощея али татя.
– Ни, – отвечал Ефрем, откусывая лепешку. – То было добровольное жертводеяние. Сиречь – свободный шаг. Он все провидел, прошал Отца пронесть ту чашу мимо, но не по хотению и страху, а по высшему промыслу. И тот промысл таков и бысть, и Христос его приял.
Хорт кивнул, и льдинки улыбок скользнули по его суровому лицу.
– Да, приходилось то слышать от ваших, мол, на то воля божия.
– Сице бо и есть.
Хорт испытующе глядел на Ефрема.
– И все такоже и содеяли бы?
– Христа ради, – отвечал Ефрем.
– И коли тебе поднесли бы ту чару, – испил бы?
– С радостью, – отвечал Ефрем, но без улыбки.
И в загорелом его лице проступила некоторая бледность, что не укрылось от взора Хорта и мальчика. А вслед за тем Хорт посмотрел протяжно и пристально на Спиридона, так что тому в лицо и кровь алая кинулась.
Некоторое время все вкушали молча корм. Лепешка была отменно хороша, духовита.
– И то выходит, что ваш Единый все молитвы принимает? – прошал Хорт. – Коли оне все к нему, будто реки, восходят?
Ефрем кивнул.
– Сице бо и есть.
– И нашу молитву Хорсу? – продолжал Хорт.
– И любую поганую молитву, – отвечал Ефрем, – коли та от сердца доброго. Ежели младенец прошает о брашне, а сам кажет камень, и древо, и глину, и песок, неужли отец, разумея, что чадо на самом деле прошает о хлебе, и протянет ему камень? Ни. Даст хлеб. И паки даст, и паки, покуда младенец тот не выучится верному прошению.
– Ишь чего речешь-то, – проговорил мрачно Мухояр. – Я-то младенец?
И он огладил свою литую бороду с сединой.
– До вашего Христа сменилось солнце луной и обратно многажды и многажды воды в море утекло, – молвил Хорт. – Ни на Кыёве, ни еще идеже[339], аж и в том Ерусалиме? Али в Ерусалиме было от начала веков?
Хорт вперил в Ефрема свой взгляд, пегие брови его напряженно подрагивали.
