И тут будто сияющий желудь в корявой шапочке сильно стукнул мальчика по лбу, он даже потер лоб, зажмурясь, хотя ведь боль от удара медвежьей лапы должна быть сильнее, правое плечо-то у мальчика было ободрано когтями, ныло и кровянилось. Но тут он как будто еще раз очнулся и враз ясно уразумел: уходить! Хорту уже ничем не пособить.
Мальчик встал на карачки и так двинулся прочь, будто зверек какой. Добравшись до ели, оперся на нее и поднялся на две ноги. Зверь все терзал Хорта, не в силах оторваться от этого упорного существа, нанесшего ему столько ран. Он в ярости драл и драл загнутыми когтями плоть, выламывая ребра, выпрастывая кишки. А нож ранил его… Или это уже блазнилось мальчику. Он посмотрел на вежу и хотел было туда сунуться, но вовремя опомнился. К костру! Он встал около огня. Но и тут будто кто шепнул: «Не леть!» И он ясно понял, что этот зверь и огня не побоится. Оставалось одно – убегать. Да разве от зверя уйдешь?
Мальчик озирался как пьяный, соображал… пока не получил новый щелбанец желудем и не глянул вверх. Тут совсем рядом чернел мокрой шкурой разлапистый и высокий дуб, может, с него и падали желуди. И Спиридон уже уразумел, что ему делать. Кинулся к дубу, схватился за сук, да тот обломался, тогда он подпрыгнул и уцепился за толстую ветвь, подтянулся с перекошенным от боли лицом, перевесился через ту толстую ветвь, отдуваясь, потом сел на нее, посмотрел снова вверх и полез выше, выше, уже не боясь сорваться. Все его тело стало гибким, как у ужа, а руки хваткими. И он забирался все выше. Наконец уселся на развилке двух ветвей, прижался щекой к сырой пахучей коре дуба. Перевел дыхание. Прислушался. Еще потрескивал костер. А медведя и не слышно было. Спиридон не мог прийти в себя. Все случившееся казалось какой-то забобоной. Об этом никто не упреждал. Ни Ефрем, ни святые, ни боги Хорта с Мухояром. Не было никаких знаков. И ничего не приснилось. Но это вдруг обрушилось, и все. Мальчик потрогал плечо, по нему стекала кровь. Во рту тоже был вкус крови. И все вокруг было чермным, будто подкрашено кровью…
Вдруг ударили струны гуслей, совсем близко, мальчик от неожиданности чуть не свалился. Журавли кричали где-то на болоте. У Спиридона закружилась голова. Ермила Луч! Выхвати меня своими перстами из этого кровавого тумана! Червленого морока. То не колодезь чистой воды трех рек, а колодезь, полный крови…
Мальчик снова прижался лбом к коре, слушая журавлиные кличи – переборы струн великих гуслей Ермилы.
Тут и слова той былины потекли:
Мальчик будто и чуть задремал, да враз очнулся, услыхав нарастающий рык и скрежет. Глянул вниз и увидел черные, черные да бездонные глаза зверския. Медведь тянул морду вверх, нос его был крупный, с клыков падала кровавая слюна. Когти царапали кору дуба. Но дуб стоял не шелохнувшись, аки башня какая. Мальчик боялся глядеть в эти затягивающие глазки и не мог оторвать взгляда. Зверь обошел древо кругом, снова встал было на задние лапы, хватаясь передними за кору, ветки, но тут же с высоким рычаньем упал на передние лапы. Видно, боль и его махину донимала, боль от ножевых ран, нанесенных бесстрашным и дерзким Хортом. Зверь начал лизать свои раны. По шерсти катилась кровь. Мог бы такой громадный зверь на дуб полезть? Кто знает. Ветви у дуба были крепкие. Может, далеко и не добрался бы.
У мальчика мутилось в голове. Но на медвежьей спине он различил и рану от топора. То бысть первый ратный удар Спиридона, сына Васильева… Батька, жаль, не видел.
Медведь еще полизал свою кровь, мотнул башкой, глянул вверх и пошел к веже, сбил ее, повозился там и вышел из леса.
Снова донеслись клики журавлиные. Где-то далёко встало солнце, туман над болотом озарился. Как чудн
Спиридон тут же вспомнил его отскочившую набок проломленную голову с рыжей длинной шапкой и внял, что того бысть не может.
