Стефан кивнул и ответил, что сейчас же отправится к владыке, как только учинится Васильку расспрос. Он назвал этого человека Олфимом.
– Не мешкай, отче, – возразил Олфим, – ибо сегодня же ты отправишься в Немыкари.
И Стефану пришлось уйти сразу же. На прощанье он ободряюще улыбнулся мальчику, и эту улыбку вряд ли заметил Олфим, а Сычонок узрел явственно.
И они остались вдвоем в этой нарядной и большой комнате. Олфим некоторое время разглядывал Сычонка, а потом резко спросил:
– Видал, яко поречские живот имали[155] плотовщиков?
Мальчик смутился.
– Вещай все яко на духу, – отчеканил Олфим и пристукнул ладонью по столу.
Мальчик не знал, то ли соглашаться, то ли отрицать. Он же не видел, кто там был, в темноте-то. И тогда он пожал плечами.
Олфим поморщился.
– А-а-а… Немко… – Он размышлял. – Убо бо об чем же с тобой толковать?.. – Он побарабанил пальцами по столу. – Грамоте не разумеешь? Не?.. Оле, оле… Там бысть твой батька?
Сычонок кивнул.
– И его други? Сколько, покажь?
Мальчик показал два пальца.
– Добре… А сколько напали на вас? Покажь.
Мальчик покрутил головой.
– Ты не видал? Ночь бысть?.. Оле, оле… И те убивцы плоты дальше погнали?
Мальчик растерялся. Он и не знал толком, они ли угнали плоты или кто другой.
И он пожал плечами.
– Не видал? Сбежал сам? В лес?
Мальчик кивнул.
– А хоть глосы их слыхал?
Мальчик кивнул.
– Спознаешь?
Мальчик пожал плечами.
– Эх, морока-а-а… То моторно[156]… – протянул Олфим. – Надо было не отпускать тех ладейщиков, купца оного… как его… Василь Настасьича. Вот же Зуй тот скаредный! По горячим-то следам и надоть рыть, хватать, выпытывать… А убо, что подеешь? Ты немко аки рыба. Ничего не видал. Ну? Оно, выходит, не грех учинить расспрос поречских… Они там лихву чинят. Шерстят реку и купчин прихватывают за жабры, известное дело. Давно ябеда на них имеется. И не одна. Цвилити[157] купца для них самое милое дело… Надо бы поприжать хвосты-то… – Олфим размышлял, глядя в упор на мальчика, постукивая пальцами по столу. – Поприжать… Ладно! Так порешим. Обретайся покуда в том монастыре. Кормят тебя, не забижают?
Мальчик кивнул и отрицательно покачал головой.
– И ладно. А как будут ишшо дела до Вержавску ли, али до Поречья с Касплею, тогда и снарядим людей. И тебя призовем. Уяснил, чадо вержавское?
Мальчик радостно закивал.
Олфим усмехнулся.
– Чему сице радуешься? По душе монастырский ряд[158] никак? Али град Смоленск приглянулся?
И Сычонок с чувством кивнул. Олфим с усмешкой следил за ним.
– Тогда и живи, коли сице, жди, – отчеканил Олфим и прихлопнул ладонью по столу. – А теперь – ступай в Смядынь. Не заблудишь?
Мальчик кивнул.
– Заблудишь? – не понял Олфим.
Мальчик отрицательно покачал головой.
– Ах ты, причуда какая… – проговорил Олфим и встал, жестом выпроваживая мальчика.
И тот вышел на двор, сощурился от света. На дворе все так же возилась нянька с детишками, маленьким мальчиком и девочкой постарше. В ворота въезжала телега, груженная мешками с чем-то. Грязно-белой лошадью правил худой парень в сбитой набекрень шапке. К собору широко шагал священник с поблескивающим крестом на груди. Ласточки все так же реяли в синем небе. Не зная, куда сразу пойти, мальчик двинулся по двору, обошел собор и остановился на задней площадке холма Мономахова.
И оттуда он оглядел городские улицы с избами и хоромами, деревьями, огородами, и светлую широкую течь Днепра с лодками, и всякие строения на другом берегу. Он снова и снова осматривал Днепр, силясь засмотреть повыше, – откуда он приходит? Так славно и сильно льется из неведомых далей. Там-то где-то Немыкари, и горы Арефинские или Арефины, и кудесник, что может развязать его язык. А еще выше и гора Валдайская с небесною Волгою…
Что делать-то ему? Он слышал, что говорил Олфим Стефану. Выходит, прямо с этого двора Стефан и отправится в Немыкари? А на чем? На ладье али верхом? И что там будет? Отчего народ волнуется?
Вот бы в ту сторону ристать по воздуху!
Мальчик ловил лицом слабый ветерок с реки и жадно вглядывался в сине-зеленую даль.
Он не хотел отсюда уходить, медлил. Поджидал Стефана. Авось что-то придумается кем-то?.. И все получится. И он пойдет вместе со Стефаном до тех Немыкарей – за речью. У Хорта, у Хорта его речь.
