— Хорошо, спасибо. Ну, Четушкин, за штурмана возьмешь? По старой дружбе, — Орехов улыбается. Иван тоже улыбается. Растерянно-растерянно. — Штурманом возьмешь, спрашиваю.
— Вы это серьезно?
— Вполне.
— А нам не попадет?
— Не должно бы.
— Тогда ладно.
— Прошу, товарищ командир корабля. — Орехов сделал шаг в сторону и назад и показал на кабину летчика.
— Прямо сейчас?
— Конечно. Передайте пилоту У-2, чтобы он один летел домой.
Четушкин по стремянке-то лез — сердце екало, а к запуску скомандовал и вовсе ополоумел. Очертили круги винты, колыхнулась маскировочная сеть, самолет, словно выпутавшийся из нее филин, встрепенулся и побежал с распущенными крыльями по рулежной дорожке. Быстрей, быстрей. Вот уж и хвост всплыл.
— Он что, чума болотная, поперек старта взлетать надумал? Угробится ж, — техник звена замер, ожидая, что машина или чиркнет крылом землю от сильного бокового ветра, или впорется в самолеты на стоянке. Но бомбардировщик, сорвав голос, стих и повис над лесом. — Взлетел! Во гаденыш. — И старший техник-лейтенант кинулся докладывать командиру эскадрильи, что у него улетел-таки механик по вооружению.
Самолет пробирался вверх, столбик бортового термометра — вниз. Земля худела воочию. Желтая от недоедания и недосыпания, изработанная в бесконечных сменах, устало поворачивалась она под крылом вокруг своей оси, и ось скрипела. Нет, это самолет поскрипывал, проваливаясь в воздушные ямы. Моторы взвывали, фюзеляж трясло, будто в малярийном ознобе. Штурман хмурился, косился из-за плеча на пилота. А пилот как на лесенке еще открыл рот в улыбке, так и забыл закрыть его. На штурмане все меховое, на пилоте хлопчатобумажное, в пятнышках ружейного масла.
Василий Дмитриевич маячит, чтобы Четушкин нагнулся. Нагнулся.
— Давай вниз! Засохнешь!
Иван мотает головой, застегивает ворот гимнастерки, замечает, что его действительно уже пробивает дрожь, и все-таки мотает головой.
— Да как же: нет. Даже глаза посинели.
— На пяти побываю, тогда.
Орехов отступился: соскучился человек по высоте. «Пять километров набрать захотел. А тупорылого «ДБ» и с нови не каждый летчик поднимет на эту отметку, а он полуинвалида хочет заставить».
— Смотри! Смотри! — не своим голосом заорал Четушкин, толкая комбрига в затылок. — Пя-ять!
— Вижу, вижу. Ай, да Четушкин, — и переходя на официальный тон: — Приказываю снижаться!
Бомбардировщик послушно покатился по невидимому склону. В кабине становилось теплее.
Головной аэродром и вовсе встретил теплом. День разгулялся, ветер утих, и Четушкин, стоящий за спиной Орехова, которому о чем-то докладывал высоченный старший лейтенант, понемногу оттаивал.
— Хорошо, спасибо, Скородумов. Вот к тебе в звено машина вместе с асом. Принимай. Экипаж ему надо сформировать.
Рыжеватый верзила бессовестно пялит на аса рябые глаза. Глаза светлеют, светлеют и вот-вот засмеются вслух.
— Может, он один, без экипажа управится? Такой сокол.
— Ладно, ладно. Знакомьтесь-ка лучше вот. И не забудьте, что я вам сказал. До свидания.
— Есть, товарищ комбриг! — лихо козырнул Скородумов и, когда Орехов отошел подальше: — Где это он тебя откопал?
— Да я пулеметы драил в эскадрильи капитана Твердохлебова. Ну и свиделись.
— Так вы что же, раньше знали друг друга?
— Учился у него.
— А-а, понятно. Ну пойдем, покажу тебе наши анналы. Где пожитки-то? Забирай.
— А я прямо из каптерки и сюда. Пулемет так на столе разобранным и остался.
— Понятно. У вас, извините, обмоточка развязалась.
Четушкин покраснел, нагнулся и, пыхтя, завозился с непослушной темно-зеленой лентой. Скородумов, уперев руки в бока и широко расставив ходулистые ноги, посматривал как кот на мышонка, наклоняясь то влево, то вправо.
— Скоро или уж не ждать?
— Готово. По снегу в них хорошо бы лазить, а для лета один зуд.
Скородумов шел, а Иван рысил, чтобы не отставать. Навстречу попадались механики, приветствовали старшего лейтенанта, оборачивались, глазея на неравную пару и, ничего не поняв, пожимали плечами.
— Где ты там? — командир звена остановился, поджидая Четушкина. — Как бы не потерять тебя, а то войну проиграем.
— А я думаю, не маетесь ли животом, товарищ старший.
Скородумов улыбнулся:
— А ты занозистый. В меня. Откуда же я тебе экипаж наберу? Ну, стрелка-радиста хорошего дам. Витьку Петрова. Этот не проглядит. Мы его так и зовем Сычом. Веришь, ли, башку на сто восемьдесят градусов поворачивает. Моторист с механиком есть. Стрелкача из вашего брата, из оружейников возьмем. Вот со штурманом… Ч-ч. Нет штурманов. Грозятся прислать, так не знаю. Сюда, пожалуйста, — Скородумов пропустил вперед себя Четушкина на сверточек. — Через черемушник прямее.
Черемушник накрыл их черно-зеленой волной. Стало прохладно и тихо. Крупные кисти переспелой ягоды тяжело висли воронеными шариками, манили. Четушкин, придерживая пилотку, собирал складки на сухом затылке и еле шевелился.
— Давай, слазим, попасемся, — не удержался он от соблазна. — Я сегодня не ел. Завтрак проспал.
— Местные девки узнают — засмеют. Скобари черемуху за ягоду не считают. Свиней кормят.
— Эрунда. Давай?