Аэродром жил семьями, по звеньям. Летный состав — одна семья, технический — другая. И лишь младшие авиаспецы считались отдельной народностью, поразительно дюжой и дошлой. Проводят самолет на задание — какой сон? Толкутся на пустых стоянках да по каптеркам, переживают вместе с механиками и мотористами: прилетит, не прилетит обратно. Прилетел — надо к следующей ночи готовить. Наползаются по плоскостям за день, снимая да устанавливая пулеметы, в ужин ложка на зубы натыкается. Поели, и спать бы да спать замертво, нет, веселье на них нападет.
— Четушкин, а Четушкин! Живой еще? Все хочу спросить у тебя, забываю: правду говорят, будто у лошади аж четыре ноги?
Иван прячется под одеяло и нарочито громко сопит, но сосед не унимается:
— А загадать вам загадку? Загадать? Слушайте. Внимательно слушайте, — балагур сделал выдержку, — шесть ног, два брюха, две головы, три уха, один хвост.
Что за зверь?
— Шесть ног, два брюха… — пытается кто-то повторить.
— Две головы, три уха, один хвост. Ну? Сроду не отгадаете. Да Иван Прохорович Гитлера атакует на кобыле.
— Тогда почему три уха?
— А одно он лошадке шашкой отрубил.
За хохотом не слыхали дежурного «смирра!» От входа в глубь землянки заперепрыгивало с койки на койку:
— Камэска.
— Хамыска.
— Э, командир.
Командир эскадрильи круто прошел по узкому проходу между рядами и остановился у лампы-семилинейки. Высокий, в черном реглане, мощный.
— Ну, чему радуетесь, дети подземелья?
— Да вот, Четушкин смешит, товарищ капитан.
— Это который летать просится? Молоде-ец.
— Товарищ капитан, а вы рискните, разрешите. Авось, и полетит. Шестая ж осиротела.
— Молоде-е-ец, запятая… Да если каждого пацана садить за штурвал — России не станет.
— Маленькая собачка до старости щенок, товарищ комэска.
— Ладно, хорош. Вы вот что, советнички: завтра ожидается новый комбриг, так чтобы блестело все. Ясно? А сейчас: отбой! И не шевелись.
Четушкин нахорашивал ствол и декламировал в пол-рта песню:
— За вечный… мир, в после… дний бой, летит фю-фю-фю эс… Эх, самому бы взвеселить из тебя воздух.
Он всегда дольше всех чистил пулеметы. Принесет устанавливать — у самолета уже никого. Сядет на летчицкое место, погладит штурвал, а рука так и тянется к кнопке стартера. Поупирается в педали, подвигает рукоятки газа и не отведет душеньку, а только больше расстроится.
В оружейную скатился техник звена. Глаза бегают, ноздри, как кузнечные меха, лоб отпотел и весь в мелкой-мелкой испарине.
— Четушкин, комбриг сюда идет!
— Пусть идет. Не укусит, поди.
— Да ты ошалел? Да ты соображаешь: комбри-иг.
— Привык бояться.
— Ну-ка, встаньте, как следует, когда с вами старший по званию разговаривает. И воротничок зас… — техник осекся и насторожился. Каптерка тоже насторожилась оттопыренным ухом незакрытой двери. На синем листочке просвета отпечаталась большая фигура в кожанке и шлемофоне, пригнулась, испытала на прочность каждую ступеньку и выпрямилась.
— Василий Дмитриевич? Вы? Вы!
— Ваня? Четушкин? Здравствуй, земляк! — комбриг осторожно положил тяжелые ручищи на узенькие плечи, повернул земляка к свету, будто сомневался, действительно ли Четушкин это и не обознался ли он.
— Так вы теперь бригадой заворачиваете, Василий Дмитриевич?
— Бригада мной, Ванюшка. Где эскадрилья, где две разбросаны, а в каждой побывать надо. Залетался по тылам.
— А форма начальника школы вам больше шла.
— Ты знаешь, насилу выпросился на фронт. Кадры, говорят, готовить надо. Упросил заместителя по летной подготовке согласиться принять дела. Помнишь Замятина-то?
— А как же. Он еще мне «уда» закатил на выпускных за обратную петлю. Помните? А вы на «отл.» переправили. Помните?
— Ты знаешь, а ведь я потом тоже эту обратную сделал.
— Хорошая фигурка, правда?
— Правда, правда, — рассмеялся Василий Дмитриевич. — Ну, как хоть воюешь-то?
— Так и воюю, — Иван кивнул на разобранный пулемет.
— Оружейника нет?
— Я самый он и есть.
— Ты ж летчик!
— Не верят. Бумажка заблудилась где-то, а без нее не верят.
Комбриг покачал головой, посмотрел на старшего техника. Техник еще подтянулся. Казалось, некуда уж было, нет, сумел.
— Идемте-ка.
Знакомое ореховское «идемте-ка». И никогда не знаешь, чего ждать после него: похвалу или «внос» — внеочередную стружку.
— Идемте-ка, — Орехов повернулся и, осыпая приступки, пошел к выходу.
— Товарищ Четушкин, Иван Прохорович, — зашептал в затылок техник звена, — комбриг что, сродственник вам?
— Не сродственник, а совсем родня. Земляк. — Четушкин был на ступеньку выше и, когда оглянулся, глаза их встретились. И технику показалось, что в маленьком, чуть продолговатом зрачке подчиненного высеклась искорка.
— Не понимаю.
— Поймете, какие ваши годы, — и громко: — Василий Дмитриевич, подтвердите, что я умею летать.
— Не буду, Ваня. Накричу, чего доброго. Товарищ старший техник-лейтенант, распорядитесь подготовкой шестой машины к вылету.
— Есть, товарищ комбриг!
Возле самолета засуетились. Откуда-то механиков набежало. Как ветром сдуло чехлы с моторов, откатились в стороны стояночные колодки, цокнула о край крыла дюралевая лесенка.
— Товарищ комбриг, ваше приказание выполнено!