Я понимал, что я не какой-нибудь Владимир Буковский, который никогда ни о ком, кроме себя и своей всемирной славы не думал (все то же соседство по даче, ведь юность героя и его военные игры по обучению молодых заговорщиков в шереметевских лесах проходили на моих глазах).
Раб, сознательно, пусть вынуждено, выбравший «несвободу» – самый несчастный, самый падший из рабов.
Обстоятельства бывают сильнее нас, но все же, все же, все же…
Не то, чтобы я ежеминутно чувствовал на шее ярмо с гремушками и бич на спине.
Жители 26-го Красноярска редко созерцали внешнюю зону, а те, кто не работал в шахте и других секретных объектах, никогда не видели промышленную зону во всей ее грозной неприступности, но многие говорили, что какой-то частью мозжечка постоянно ощущают, что живут за колючкой.
Я никогда не рвался за границу, но сожаление о том, что я никогда не смогу поглазеть на собор Гауди, а после желтого дома – никогда вдвойне, тоже постоянно присутствовало в подсознании.
И мысль, что никогда я не смогу, записав тему урока в журнал (заполняя журнал, я отдыхал две-три минуты, такой вот тайм-аут) и захлопнув его, никогда не смогу сказать: ну, ладно, поваляли дурака – и ладушки, а теперь давайте попробуем разобраться, что действительно случилось с нами в «настоящем XX веке»…
Никогда не говори никогда!
Но одну ложь сменила другая, правда не столь принудительная.
В 1993 году ко мне в «Класс-Центр» пришел один родитель, дабы понять, откуда я такой недобиток взялся, и поинтересовался, не расстреливал ли я несчастных по темницам…
Я посмотрел на него равнодушно, как на пустое место, и спросил:
– Вы ведь состояли членом Коммунистической партии? Вижу, состояли, в преступлениях её, стало быть, замешаны. А я – нет. Пшел вон!
С Еленой Борисовной Козельцевой я бы в таком тоне разговаривать не решился…
Свобода, однако…
Первый же проверяющий во Второй школе, с которым меня столкнули нос к носу, спросил:
– Вы – не член партии?! А почему?
Что прикажете отвечать: то, что есть на самом деле, чтобы хоть на минуту почувствовать себя свободным и подставить всех? Или согласно высоким образцам, коих на самом деле всего два: Швейк и Эзоп…
– Ленин говорил, что нельзя стать коммунистом, не овладев всеми сокровищами знаний, которые накопило человечество, – я сделал такое идиотское лицо, какое только мог скорчить.
Меня так и подмывало просвистеть зловещим шепотом: я вообще-то состою на учете в психо-неврологическом диспансере..
– Ну, эти слова Ленина надо понимать, так сказать, образно, – начал мяться проверяющий, – это, так сказать, процесс, в процессе которого… Иначе мы все в коммунисты не годимся…
– Ты сказал, – жестко отрезал я.
Через неделю у другого умника я попросил рекомендацию в партию, и он сразу засобирался в учебную часть.
Съезды, столетний юбилей, обязательное изучение классиков по списку – всю эту тягомотину и мертвечину мы проходили, обходили, извращали по мере сил…
На постоянное насилие над ней измученная душа отвечала одним – увеличением дозы.
Жизнь отделения тянулась монотонно, размеренно: пребывавшие новобранцы рассказывали, если хотели, свои нелепые истории – блестки истинного идиотизма встречались редко.
Запомнился один джентльмен, которого жена, зная о его непомерной врожденной стыдливости, оставила дома безо всякой одежды, не исключая, пардон, трусов и постельного белья, чтобы не во что было ему задрапироваться.
Но джентльмен не пал духом: при помощи немудреных столярных инструментов он из одностворчатого шкафа соорудил чудесное однобортное пальто.
Он пропилил в крышке шкафа отверстие для головы, по бокам – дыры для рук, выбил днище, залез внутрь, зажал деньги в кулаке и в таком виде отправился в винный магазин, где его, нельзя даже сказать, повязали… Скорее перекантовали в чумовоз и доставили в дурку.
Герой этого происшествия был мрачен и немногословен:
– Я же не шимпанзе какая, чтобы нагишом по городу разгуливать.
И наотрез отказался сообщать какие-либо подробности.
История другого, бесстыдника, была пикантнее.
Если верить ему на слово, произошло следующее:
– Иду я с ночной, встречаю знакомого, он тоже с суток – грех не выпить. Но еще не продают.
Зашли к нему. Я говорю:
– Ты пока сбегай, а я у тебя помоюсь, а то дома смеситель полетел.
Задернул я занавес, стою намыленный, и тут в совмещенный санузел влетает его баба:
– Чуть, говорит, не описалась. Я деньги забыла, хорошо вовремя хватилась, – и, между делом, хвать меня за конец.
Тот по стойке смирно.
– В кои-то веки! – обрадовалась она и ширму в сторону:
– Ты кто? – говорит.
Я отвечаю, как есть:
– Электрик.
– Пойдем, говорит, посмотрим, какое у тебя напряжение, – а сама так и тянет.
Ладно, думаю, успеем. Однако муж больно прыткий оказался…
Мы-то с ним почти что мирно разошлись… А когда я ушел, он литр скушал и навешал ей горячих от души. Она заявление накатала и в милицию – я, дескать, её изнасиловал.
Это я-то!
Я говорю следователю:
– Вы разберитесь, кто кого еще изнасиловал. Когда тебя тащат, как вошь на аркане, приходится соответствовать.
