Дело в том, что «истинный запой» – это фигура речи, он вообще не встречается или случается так редко, что его никто никогда не наблюдал.
Истинный запой – неостановимый, который прекращается только по независящим от больного обстоятельствам. Например, со смертью страдальца или же с помещением его в бронированную камеру – такая вот необычная ситуация.
«Псевда» – это и есть тот обычный запой, что-то вроде привычного вывиха, но не сустава, а души, с которым мы время от времени встречаемся в повседневной жизни.
Словом, вышли мы все из запоя, дети эпохи застоя.
И пробил час освобожденья.
Я получил больничный с «псевдой».
Завотделением крепко пожал мне руку и выразил желание встретиться со мной приватно за стаканом чая.
Сударев, криво ухмыляясь, сказал:
– До свидания…
Я нашел его в отделении в качестве пациента через несколько лет:
– Вы, прощаясь со мной, сказали «до свиданья», Юрий Николаевич. Вот и свиделись.
– Помните, я предлагал вам налить? И налил бы! Ей богу налил бы! А мне вот никто не предлагает и не нальет, – только-то и ответил он.
Я молча протянул ему бутылку водки, он молча взял.
Лицо его озарилось светом невечерним.
Я прошел мимо корпуса малолеток, откуда неслись привычные отчаянные вопли, показал паспорт и больничный на вахте и вышел в город.
Весь мир был невыносимо серым: снег, люди, транспорт, дома, деревья, небо…
И все безумно раздражало: уличный шум, толпа, запахи, и сразу неодолимо потянуло выпить.
Умники, в том числе из бывших пьяниц, говорят: это – переход через пустыню, это – чистилище, это надо и можно осилить.
Люди честные обязательно добавят – если есть мотив.
У меня мотива не было.
Я искренне не хотел мучить дорогих мне людей, но это – не мотив.
Как можно жить, когда тебя все раздражает – и близкие, и далекие, и работа, и книги, и звуки?
И все вокруг серое, бесцветное, бессмысленное, пошлое и избитое.
Я прекрасно понимал, что в пьянстве тоже ничего нового нет, и пошлее ничего не придумаешь…
Я продержался две недели.
Однажды, по дороге из школы, я зашел в микояновский гастроном, взял чекушку «Кубанской» и три бутылки «Московского» пива.
Я сознавал, что совершаю преступление, и меня трясло в горячке, как Раскольникова.
Я трепетал, выбирая постылую долю, постыдную муку, страдания близких, ложь, ущербность, незащищенность, вину, погибель…
Но желание отгородиться от мира было сильнее меня.
В кафетерии ресторана «Гавана» я выпил залпом полный до краёв стакан водки и почувствовал легкий прилив жара и удушья.
Я отдышался и налил пиво, с непривычки оно сильно горчило…
Предметы стали приобретать цвет, шум стал глуше, всё вдруг отодвинулось от меня, как в перевернутом бинокле, и перестало раздражать.
«А ведь, пожалуй, чекушки будет мало», – подумал я.
«Поехали», – как сказал первый космонавт.
Я проснулся на мглистом рассвете неизвестно которого дня…
Проснулся так, как рано или поздно должен пробудиться всякий, кто еще в отрочестве насосался до одури блоковской отравы и надышался духами и туманами его изготовления.
«В самом чистом, самом нежном саване сладко ли спать тебе?» – спросил бы меня Сан Саныч, случись он в тот миг рядом.
Короче, я проснулся в снегу.
Я лежал в белом венчике из снежной крупы, в чистом поле на свежем заструге, да меня самого уже изрядно замело.
Курилась мутная метель, звезд не было видно, первоначально, пока не попривыкли глаза, ничего не было видно; только ветер шуршал сухими травами у моего изголовья.
Я не без труда поднялся (меня наполнил шум и звон), сел на обрубок бревна и задумался сразу обо всем.
Нельзя сказать, что я впал в умоисступление, я просто совершенно не понимал, что мне делать и куда мне идти. Я вообразил себя последним человеком на голой земле…
Передо мной расстилалась безжизненная неопрятная равнина, спускавшаяся к реке; на другом берегу в мутном мраке то мерцали, то пропадали какие-то огоньки.
Или они мне мерещились?
На изрядном расстоянии впереди слева чернел лес, и оттуда донесся подавший надежду на спасение перестук проходящего поезда.
