Его рассказы о своем довоенном прошлом были путанные, сбивчивые – видимо, было, что скрывать.
На фронте он служил связистом в звании старшины, имел орден «Славы» третьей степени, медали «За отвагу», «За боевые заслуги», «За взятие Берлина», нашивки за ранения – вполне достойный иконостас для унтер-офицера.
В партию он вступил в период коллективизации, выбился в маленькие начальники, но говорил об этом неопределенно: «Да, уж… Накомиссарили мы тоды, японский бог…».
С тех пор он больше всего боялся выпасть из обоймы, зубами держался за свой маленький портфельчик маленького начальника, так как руками работать не хотел, а головой – не мог.
Как и у многих фронтовиков, самым ярким событием его жизни была война.
Те, кто действительно были на передовой, по преимуществу не любили об этом вспоминать:
И Федор Яковлевич, пока он пребывал в привычном состоянии «выпимши» или «сильно выпимши», держал язык за зубами.
Он курил трубочку-носогрейку и часами гулял по Рождественскому бульвару с любимым Тузиком.
Верным признаком того, что он основательно перебрал, была тальянка.
Федор Яковлевич усаживался наискосок от нашей двери на низенькую табуретку, если она была свободна, или приносил из комнаты один из пары венских стульев и довольно-таки мерзким голосом начинал распевать:
«Когда б имел златые горы и реки, полные вина – всё отдал бы за ясны взоры…» – во что я лично не верил: ну как же, отдал бы он реки, полные вина. Да ни за что!
Федор Яковлевич был очень давно и совершенно безответно влюблен в нашу бабу Маню, над чем жена его, Мария Ивановна, давно и беззлобно посмеивалась.
Услышав знакомые звуки, баба Маня безо всякого осуждения произносила: «Мужик. Ну, разве он может понимать…».
Федор Яковлевич мог музицировать и призывно взывать: «Мария!» (вспомните историю Эммы – Гектора, собаки Шульца) очень долго, и единственным средством обезвредить его – было вступить с ним в беседу. Вопрос, о том, собирается ли он на лису, отвлекал его совершенно от страданий неразделенной любви.
Его рассказы о войне были настолько не похожи на все, что я о ней слышал, что не только удивляли, они пугали меня.
За ними угадывалось нечто, способное разорвать сердце.
Старшина-связист был неплохой рассказчик – не терял нити повествования, повторялся нечасто, понимал значение детали.
Он очень мало говорил о себе, не приписывал себе никаких подвигов.
У него была своя тема.
Боль мозжила и ненависть – тяжелая, как расплавленный металл, клокотала в нем:
– В лоб, на пулеметы. Всегда одно и то же. В сорок первом, в сорок втором, в сорок пятом. В лоб на пулеметы…
К празднику, спьяну, со страха перед особым отделом, во исполнение безграмотного приказа.
Напуганные насмерть в 37-38 годах, до спинного мозга парализованные страхом, неспособные брать на себя ответственность (в сорок первом – почти все, в сорок третьем – по преимуществу) наши отцы-командиры без толку щедро проливали солдатскую кровь.
Черт бы его побрал, Федора Яковлевича, он одно свое воспоминание навсегда сделал моим: брали деревню, стоявшую на пригорке; на околице – барская еще конюшня из вековых бревен.
«Солдат у нас во взводе был, справный солдат, смекалистый, финскую воевал. А главное – местный. Дайте, говорит, мне людей, я их проведу скрытно, в тыл немцам выйдем!
Так нет! Как же! Будут оне маневрировать! В лоб на пулеметы, положили весь батальон.
Лежали, как валки на покосе.
А немцы ночью сами ушли».
Он жадно, одним махом, заливал в себя стакан водки, замолкал, глаза его стекленели, и маленькие злые слезки криво текли по морщинистым щекам.
Я просто заболевал от его рассказов.
Я сам лежал там, на виду, на самом пекле, у проклятого пригорка, не смея поднять головы под кинжальным огнем беспощадных, не знающих устали MG.
«Как же так? – страдал я. – А «Смелые люди»? А «Падение Берлина»? А диафильм «Сталинградская битва»? Зачем только я слушаю этого пьяницу?»
Смущал меня только фильм «Александр Матросов». Там как раз и было показано это «в лоб, на пулеметы».
Но через несколько месяцев все повторялось: тальянка, «Когда б имел златые горы…», разговоры про охоту на лису. И все заканчивалось тем же: серо-зелеными валками страшного покоса, плотным огнем MG и ощущением, что я смотрю в бездну.
В лоб. На пулеметы. В сорок первом, в сорок втором и в сорок пятом.
И нутром, и умом я понимал, что это, несомненно, она – отвратительная, неприглядная правда.
Как я её не хотел, ненавидел, отпихивал, отбрыкивался руками и ногами, старался забыть, вытеснить из сознания, но она всегда возвращалась, она взяла странную власть надо мной.
Она была невыносима.
Смешно сказать, она и сейчас невыносима.
Относительно трезвым Федор Яковлевич бывал только перед серьезной охотой и тогда, когда начальство тягало его на ковер за очередные прегрешения.
