— Что это на тебя напало? Смех какой-то, — недовольно воскликнул управляющий.
— Так разве не смешно? — вытирая глаза, тоненьким голоском проговорил Павло. — Пошли за стол. Духа, Духа! — стал он звать жену.
— Та не, погоди шуметь. Не могу, как-нибудь в другой раз, — вдруг смешался Федор Филиппович, так и не придумав подходящего повода и сильно рассердившись из-за этого… неизвестно на кого.
— В другой?
— Эге ж, в другой!
И Федор Филиппович, в большом раздумье оставив Костюхова, грузно, косолапо сошел со ступеней. Павло, оторопело глядя в черный провал, образованный в сером ночном тумане удалявшейся фигурой управляющего, снял шапку и с минуту стоял, остужая себе голову. С недоумением, разлитым на пьяном лице, медленно вернулся он к гостям и встал посреди комнаты.
— Ну, — закричали ему, — чего Серый вызывал?
— Он сам приходил, не вызывал.
— Ну и что?
— Сказал, что в другой раз зайдет.
— И больше ничего? Для этого и приходил? Пришел и говорит: приду в другой раз? Ах, растакую твою…
Хохотали, стонали и плакали: в такую грязюку приперся и еще раз придет! А? Ну не дурак, ну не пугало, а? Ну как же: больше всех надо, во все дыры суется, все везде по-своему перевернуть хочет и устроить, одно слово: хозяин! — завелась какая-то баба, пьяная и грозная. Тут развезлась и пошла пиликать гармошка — гармонист таскал ее сильно, звуки неслись единообразные, как бы толкущиеся на одном и том же месте. Главное, громко было, весело, и кто-то уже беспамятно бил каблуками в пол — пляска вновь разгоралась.
Несуразный этот случай ускорил события, которые спустя некоторое время потрясли поселок, штормовой волною разошлись по району, долетели отголоском и до областных вершин.
И главную, просто-таки пагубную роль сыграло здесь одно обстоятельство. Федор Филиппович не только не увидел нелепость своего визита или хотя бы смешную сторону его, наоборот, ни минуты он не сомневался в том, что поступил правильно, подглядывая в окна чужого дома, что именно эта комедия, поневоле разыгранная в сенцах с пьяными и полупьяными участниками вечеринки, помогла ему необычайно тонко определиться.
Только теперь он окончательно понял, зачем потребовалось ему вызывать фуражира во двор. Во-первых, он не хотел мешать ему веселиться, раз уж собрались они за столом. Во-вторых, своим появлением все-таки укорял Костюхова за то, что пригласил в свою компанию Леньку: ведь знал же Павло, как нехорошо ведет себя в последнее время Лапшин, знал, как бьется с ним Федор Филиппович, и не придал этому значения.
В-третьих, и это самый глубокий, самый серьезный момент: вызвав и Лапшина на крыльцо, Федор Филиппович просто спросил бы его: ну, как дела, Леня? Как тут тебе у Павла водочка пьется? Ну, гуляй. А чего ж не гулять? Молодой жены нет, сожительница, правда, имеется, достойная вполне женщина — Катя Подвалова, но она все-таки не в счет, она потерпит, плевать на нее.
И поговорив с ним таким вот образом, поинтересовавшись настроением, повернуться и скромно удалиться. Именно в этом уходе, спокойном, даже несколько равнодушном, вся страшная сила его идеи и заключалась: никуда ты, сердечный друг, от забот Федора Филипповича не денешься.
Он забудет, как первый свой трактор, старенький, правда, и ледащий, ты скоро вогнал в металлолом, как затем из трактористов пожелал электриком стать и два электромотора почти на триста рублей сжег, как в скотниках ты не очень-то жадничал на работу, зато дробленку, комбикорма ведерком потаскивал. А как ты отплатил за хлопоты о твоем быте? Во что ты комнату превратил? Невозможна ведь приличная жизнь в бедламе!
Забудет Федор Филиппович даже то, что, сойдясь с Катей Подваловой, ты лишил отделение лучшей доярки. Ее точно подменили! Куда девалось ее прежнее рвение, страсть, ненасытность в работе? Угасли руки ее, перестала выступать на активах, собраниях, семинарах, вся ушла в себя — ты увел ее туда, Леня! — в горе, несчастье свое.
Всю черную наледь обид, оскорблений, тобой нанесенных, растопит в сердце своем Федор Филиппович и не отдаст тебя на произвол изломанной твоей судьбы. Раз человек не понимает, в чем состоит простое житейское счастье, нужно ему это разъяснить, раз не хочет пользоваться благами, которые даром ведь ему, сукиному сыну, даются, нужно заставить его пользоваться ими по-людски, а не по-свински, как пользуется он.
Окрылившись этими выводами, Федор Филиппович почувствовал особую приязнь к Лапшину. Он теперь видел высшую цель, и высшая эта цель наполняла сердце его неизбывным радостным чувством родственности. Не грехи Ленькины стали важны, да и не сам он, погрязший и заблудший в пороках, а тот образ добра, который витает над всякой человеческой личностью. Нужно уметь только ощущать, распознавать его в атмосфере чужой души.