Какая-то закутанная в зеленый платок голова вдруг появилась над рядами коровьих спин, секунду помедлила и, точно дернул ее кто, нырнула вниз. Гул какой-то покатился по коровнику, животные заволновались, пришли в движение даже в самом дальнем конце, раздалось надсадное, утробное, рвущее душу мычание, понеслись удары рогов о кормушку, топот копыт, стук мослов поскользнувшейся на деревянном настиле и суматошно встающей какой-нибудь Зорьки.
Доярки, все в серых халатах, в платках, в резиновых сапогах молчаливой кучкой стояли возле бака с горячей водой и неподвижно смотрели на Лапшина, который, наткнувшись на них с разлету, онемел совершенно.
— Леня, ты что? — сказал ему кто-то тихо, точно он спал и сонному ему громко боялись говорить. — Лёнь.
Брови его поднялись еще выше, до боли в волосах, казавшихся ему чужими, еще сильнее, до ледяного холода округлились глаза, в них разрасталось почти страдающее какое-то выражение, но рот сжимало ему, сводило в белый рубец губы, и, корежа их, закричал он, себя не слыша.
— Где эта дура? Где эта падла? Кого послушала? Серого! Да он… да ты… Выходи — вижу тебя!
Как бы сами собой раздвинулись толстые фигуры доярок, оставив перед Ленькой сожительницу его, Екатерину Семеновну. Она сидела на низкой скамейке с тесно сведенными коленками и поднятыми на него, дрожащими стыдом и страхом, зрачками. И точно ветром подуло ему в лицо — глаза его сузились, потом тихо раскрылись и стало видно, что они незрячие.
— Лень, Леня! — закричала теперь все та же доярка, хватая его за рукав. — Леня, Лень! Это я — Золотова, Маруся. Что скажу, Лень!
Уже миновав ее, он рывком выдернул руку из ее пальцев и подступил к Екатерине Семеновне. Та медленно поднялась перед ним. И он с исказившимся в каком-то диком изумлении лицом ударил в тонкие морщины, оплетавшие ей глаза и рот, и, повернувшись, быстро зашагал прочь, спиной уже услыхав, как охнула сожительница, а потом наперебой загалдели доярки и что-то закричали ему. Не разобрав, что именно, он повернулся и, расставляя руки, широко, махом поклонился им остервенело. Кто-то захохотал…
Только-только он скрылся, как с другого торца, весь распаренный, свеже-красный, что-то тоненько напевая себе под нос, втиснулся в двери Федор Филиппович. Мелкими шажками, держа руки в боковых карманах, неспешно оглядывал он бархатисто-красные бока коров, подмечая мимоходом, что пол после раздачи кормов все еще не подметен, что тихо кругом, даже воробьи не чирикают, не дерутся, а молча порхают друг к другу под железобетонным потолком. И он быстренько смекнул, какие события здесь происходили. С постным, тихим лицом он подошел к дояркам.
— Вы чего тут, девчатки? — заговорил он нежно, как с больными детьми отец. — Отдыхаете? А я думаю, чего это они тут сидят.
Доярки молчали.
— И порядок у вас тут, и коровки кушают хорошо, — продолжал он, оглядываясь вокруг себя. — А вам и уходить неохота.
Он засмеялся ласково, хитренько, но никто ему в ответ не улыбнулся. Вот Маруся Золотова — глядит сквозь него, так задумалась женщина. Вот Толкунова Аннушка — эта и на дойку губы красит, покажи ей пальчик — упадет животом на ясли и зальется, заверещит даже, и она в сторону смотрит строго. Вот Люба Могиленко, такие плечи, как у нее, мужику впору, и работает она, как мужик — что ж она-то не улыбается? Вон Красникова Нина Федоровна, скоро ей на пенсию, а вот и Екатерина Семеновна — реснички остро слиплись от слез, в глазах — задумчивость, глубокий даже вопрос. А что это? Кажется, синяк на скуле Екатерины Семеновны расцветает.
— Был? — вдруг спросил Федор Филиппович доярок.
Кто-то вздохнул, кто-то с ноги на ногу переступил, кто-то в молчаливой досаде отбросил вилы, — и ни одного встречного взгляда! Да они что — сговорились, что ли, в молчанку играть? Хорошо! Екатерина Семеновна! — позвал он сожительницу Леньки и кивнул ей на красный уголок: айда, поговорим. Но та медленно, все так же глядя в пустоту серыми, точно звездочки, глазами, покачала головой.
— Да вы что думаете? — повысил голос управляющий, но вдруг нотка оправдания какого-то подсекла его. — Мне самому… вот тут, — он указал пальцем на свою левую часть груди, — у меня что, сердце не болит? Болит! Катя, ты пойми: нельзя ему волю давать, пусть он почувствует… Да не глядите вы на меня так, не враг я ему, хоть и прыгал он на меня с крыши!
Еще докончить не успел он фразы, а знал уже, что напрасно ввернул насчет легендарного того прыжка: то ли было это, то ли нет, но сегодня не на его стороне доярки. Эх, знали бы они, что в душе творится его! Но в душу их не пустишь, туда им нельзя, ведь он управляющий: как сомнениями делиться с народом, как признаваться в своей слабости? Веры ему не будет! Вот ведь в чем дело, вот в чем тяжелейший крест его.
Горько махнув рукой, Федор Филиппович пошел вслед за Ленькой, глядя зачем-то вверх, где на железобетонных ребрах потолка исподволь собирались и долго висели крупные, прямо-таки с вишню, капли воды.