Рога полностью

Оставалось только надеяться, что со временем при терпеливой помощи Ига Ли узнает правду про музыку, что она – третий рельс жизни. Ты хватаешься за нее, чтобы выбить себя из тусклого течения времени, чтобы что-нибудь ощутить, чтобы обжечь себя всеми эмоциями, которых никогда не испытаешь в будничной жизни, где школа, телевизор и загрузка после еды посудомоечной машины. Если верна догадка Ига, то, вырастая в трейлерном поселке, Ли пропустил массу хороших вещей. Чтобы все наверстать, ему потребуются годы.

– Так что же ты будешь делать, когда вырастешь? – спросил Иг.

Ли затолкал в рот остатки сэндвича и глухо пробубнил:

– Я хочу быть конгрессменом.

– Правда? И что ты будешь там, в Конгрессе, делать?

– Я бы хотел написать закон, говорящий, что безответственных наркоманок нужно стерилизовать, чтобы эти суки не рожали детей, о которых не могут потом заботиться, – сказал Ли без всякого жара.

Иг снова задался вопросом, почему он никогда не говорит о своей матери.

Рука Ли машинально скользнула к крестику, висевшему у него на шее чуть повыше ключиц. Через мгновение он сказал:

– Я тут думал о ней. О нашей девочке из церкви.

– Да уж конечно, – сказал Иг, стараясь говорить шутливо, но даже ему показалось, что вышло как-то резко и раздраженно.

Ли вроде бы ничего не заметил. Он смотрел куда-то в пространство.

– Зуб даю, она нездешняя. Я никогда не видел ее прежде в церкви. Наверное, она кого-нибудь здесь навещала. Можно поспорить, что мы никогда ее больше тут не увидим. – Он помолчал, а потом добавил: – Та, которая от нас ушла.

Это было сказано не мелодраматически, а с некоторым даже юмором.

Правда застряла у Ига в горле, как кусок сэндвича, который не удается проглотить. Правда была здесь, на кончике языка – к воскресенью она вернется, – но он не мог ее сказать. Но он не мог и соврать, не хватало для этого духу. Он был самый неумелый лгун из всех ему известных.

Вместо этого он сказал:

– Ты починил крестик.

Ли даже не опустил глаза, а лениво подхватил рукой крестик, продолжая смотреть на пятна света, пляшущие по поверхности бассейна.

– Да. И ношу его на себе на случай, если вдруг столкнусь с ней, продавая журналы. – Он сделал паузу, а затем продолжил: – Я же говорил тебе про похабные журналы, ну, которые есть у моего шефа в кладовке? Там есть такой «Вишенки», со всеми этими девицами, которые вроде как восемнадцатилетние целки. Это мой любимый тип. Девица из соседнего подъезда. С такой хоть можно представить, что ты у нее первый. Конечно, девицы в «Вишенках», они не настоящие целки. Достаточно посмотреть на них. У них татуировки на бедрах, слишком подкрашенные глаза и имена как в стриптизе. Они просто одеваются на этих снимках под полную невинность. На следующем снимке могут одеться как сексуальные полицейские или еще что, и это все тоже липа. Вот эта девушка в церкви, она взаправдашняя. – Ли приподнял крестик с груди и потер его между большим и указательным пальцами. – Увидеть что-нибудь настоящее – блин, как я торчу с этой мысли. По-моему, большинство людей ни фига не чувствуют и половину того, что якобы чувствуют. Особенно девицы – они меняют свои точки зрения как одежду, просто чтобы парням было интересно. Вроде как Гленна – чтобы я не ушел, иногда мне дрочит. Это не потому, что ей нравится мне дрочить. Это потому, что ей не нравится быть одинокой. А вот когда девица теряет невинность, это ей, может быть, и больно, но это настоящее. Возможно, это самое настоящее, самое личное, что можно увидеть в другом человеке. Тебе интересно, кем она будет в это мгновение, но в конце концов ты преодолеешь всякое притворство. Вот о чем я думаю, когда думаю об этой девушке из церкви.

Иг жалел уже, что съел половину сэндвича. Крестик на шее Ли поблескивал в солнечном свете, и, когда Иг закрывал глаза, он продолжал его видеть, серию остаточных изображений, сигналивших какое-то жуткое предупреждение. У него начинала болеть голова.

Открыв глаза, он спросил:

– Так что, если с политикой не получится, ты будешь зарабатывать на жизнь, убивая людей?

– Наверное.

– Как ты будешь это делать? Насколько ты к этому готов?

Иг ломал голову, как он сам убьет Ли, чтобы получить обратно крестик.

– О ком ты говоришь? О какой-нибудь тетке, задолжавшей своему дилеру? Или о президенте?

Иг долго, медленно выдохнул.

– О ком-нибудь, знающем о тебе правду. О ключевом свидетеле. Если он будет жить, ты пойдешь в тюрьму.

– Я бы сжег его прямо в его машине, – сказал Ли. – Подложил бы бомбу. Я стою на обочине через улицу от него и смотрю, как он садится за руль. В тот момент, когда он трогает с места, я нажимаю на пульте кнопку, так что после взрыва машина еще продолжает ехать, большая горящая развалина.

– Секундочку, – вспомнил Иг, – я хочу кое-что тебе показать.

Не обращая внимания на удивленный взгляд Ли, он встал и побежал в дом. Вернулся он минуты через три, сомкнув правую руку в кулак. Ли следил, наморщив лоб, как Иг снова садится в шезлонг.

– Посмотри, – сказал Иг и раскрыл ладонь, демонстрируя «вишенку».