Роковая женщина полностью

– От меня ничего не осталось. Я делаю лишь то, что должна.

– Сейчас ты должна думать о себе.

И он снова меня поцеловал.

Сквозь странный гул в ушах до меня донесся громкий стук сверху. Он напоминал головную боль, которую замечаешь, только когда она становится невыносимой.

Стучали у нас над головой. Кэб остановился, и мы находились перед входом в отель «Астор».

– Эй, вы там, проснитесь! – кричал возница. – Приехали!

Я густо покраснела в темноте, а Квентин поспешно сунул целую горсть монет в открытую дверцу наверху.

Затем Стенхоуп взял свой пиджак и подхватил мою сумку.

Я вышла, моргая от яркого электрического света, которым был залит отель. У меня не было ни малейшего сомнения, что каждая минута, проведенная в кэбе, запечатлелась у меня на лице.

Вестибюль был безлюден, но ярко освещен. После темноты слезились глаза, и Квентин проводил меня до лифта, а потом до двери нашего номера. Я очень боялась взглянуть на своего спутника при свете.

Он остановился у двери и взял меня под руку:

– Нелл.

Больше Квентин ничего не сказал. Я пристально смотрела ему в лицо. Оно выглядело изумительно – просто потому, что это было его лицо. Но ничего еще не решилось. Все казалось таким зыбким, как никогда прежде в моей жизни.

Я попыталась улыбнуться, но тут со скрипом открылась дверь нашего номера. Я повернулась, внутренне готовясь ко встрече с Ирен и всем своим существом чувствуя Квентина, стоявшего рядом.

– Поздновато, – заметила примадонна с улыбкой доброй гувернантки, которая приветствует своих питомцев, вернувшихся домой. – Я рада, что вам представился шанс ознакомиться с местными достопримечательностями. Нелл, заходи. Ты, должно быть, очень устала.

Квентин вручил Ирен мою сумку и вежливо пожелал нам доброй ночи.

И когда он уже уходил, что-то мягко опустилось мне в руки. Шарф.

Под орлиным взором Ирен я прошла из тускло освещенного холла в наш номер.

Волосы у меня растрепались на ветру, шляпа и зонтик лежали в холщовой сумке, а шарф со слоном обвился вокруг запястья и моего сердца. Теперь, когда на плечах не было пиджака Квентина, я вдруг начала дрожать от ночного холода.

– Дорогая моя! – воскликнула Ирен, рассмотрев меня при свете лампы. – Уже почти час ночи. У тебя был долгий день. Развлечения в больших дозах могут так же утомить, как их полное отсутствие.

Я не могла вымолвить ни слова.

Подруга втянула меня в комнату и подхватила тяжелую сумку, чтобы отнести ко мне в спальню. Затем она принялась изучать меня.

– У тебя лицо такое… розовое, – наконец заявила она.

Я проигнорировала ненавистное слово, неразрывно связанное с Пинк, и вяло попыталась оправдаться:

– Солнце очень ярко светило.

– У тебя же была шляпа.

– Ветер с моря дует слишком сильно.

– У тебя весьма усталый вид.

– Я и правда устала. Хотя на Кони-Айленде особенно нечего делать – только прогуливаться, обедать и глазеть на фейерверки.

– Но было весело?

– Это не совсем то слово, которое я бы употребила.

– Ну и?..

Я вспомнила слова Квентина о том, что мне не следует быть тенью подруги. И хотя Ирен была не из тех, кто склонен давить, она заслуживала честного ответа.

– Было многолюдно, шумно и ужасно весело! – призналась я.

– Правда?

– Правда-правда. А теперь мне лучше отправиться в постель, иначе я засну стоя, как лошадь.

– Или как слон, – весело добавила Ирен.

– Слон?

– Ну тот, на шарфе, который ты сжимаешь в руках. Приятно, что у тебя останется что-то на память о вашей экскурсии.

– Несомненно, – ответила я, отбирая у Ирен свою сумку. – Доброй ночи. Ох, боже мой, Ирен! – Я повернулась к ней, сильно расстроенная.

Подруга тревожно уставилась на меня:

– Что такое, Нелл? Что случилось?

– Ох, какая жалость! Мы купили тебе в подарок сигару, но, боюсь, она осталась в кармане Квентина!

На лице примадонны, обычно непроницаемом, выразилось облегчение.

– В таком случае нам просто придется снова с ним увидеться и забрать мой подарок, – произнесла она с нежностью.

Я улыбнулась ей так же нежно и, зайдя в свою комнату, закрыла дверь.

Мы провели утро в городской библиотеке, листая пожелтевшие страницы в поисках сведений о мадам Рестелл. Ее всегда изображали преступницей – исключением были только ее собственные письма.

И надо же было ей, урожденной Энн Трау, появиться на свет в Пейнсвике, в Англии!