Афиша «Альгамбры» рекламировала танцующих лошадей и танцоров с лошадиными лицами – описанию соответствовали и картинки на плакате.
Мы вошли внутрь, и Ирен заплатила большие деньги, чтобы получить билеты поближе к оркестровой яме. Когда мы уселись, взгляд подруги устремился к музыкантам в потрепанных черных костюмах и белых рубашках.
Наконец, когда зазвучала увертюра перед выходом венских лошадей, примадонна буквально подскочила на месте:
– Это он! Правда, поседел, но я его сразу узнала. Ох, бедняга! Музыканту такого уровня приходится пиликать на скрипке, аккомпанируя лошадям!
– Это благородные животные, – заметила я и, вернув подругу в кресло, заставила просидеть до самого антракта.
Танцующие скакуны исполняли свой номер, а я предавалась размышлениям. Просто удивительно, насколько разнообразно лошадь служит человечеству. Ее впрягают в кареты и безжалостно погоняют – или же дрессируют в цирке. Под щелканье бича она встает на задние ноги и пляшет, повинуясь воле хозяина.
Мне пришло в голову, что люди тоже исполняют противоречивые роли. Впрочем, может быть, я наслушалась речей Нелли Блай.
Как только опустился занавес и начался антракт, Ирен схватила меня за рукав и потащила в лабиринт закулисья.
В гримерных было тесно и шумно, а та, что отвели музыкантам, была самой дальней и маленькой.
В помещениях под сценой пахло канифолью, конским по́том и навозом.
Ирен рыскала по комнате, полной мужчин в вечерних костюмах. В грим-уборной было четыре зеркала, перед которыми лежало штук двадцать пуховок, чтобы припудривать головы, в основном лысые.
Наконец подруга остановилась возле одного из стульев:
– Маэстро!
Залысины на лбу, седые волнистые волосы; тонкий, как струна, но безжалостно скрюченный возрастом. Бесцветные глаза смотрели на Ирен отсутствующим взглядом.
Примадонна стукнула старика в грудь кулачком, и он заморгал.
– Я Ирен Адлер, – сказала она. – Мне нужно срочно с вами поговорить.
____
Мы отправились в «Дельмонико».
Старик вошел в ресторан с величественным видом, но было ясно, что он очень давно не обедал в таком шикарном заведении. Примадонна сорила деньгами, как Крез, и курила одну сигарету за другой.
Я наблюдала за ними.
– Ирен, – прошептал Штуббен в паузе между блюдами. – Не думал, что снова услышу твой голос.
– У меня ваша скрипка. Я хочу ее вернуть.
– Скрипка? Какая скрипка? Она сильно уступает человеческому голосу. Скажи, что ты все еще поешь.
– Я все еще пою.
– А я все еще пиликаю на скрипке. Времена изменились. Не оказал ли я тебе медвежью услугу, спрашиваю я себя. Еще печеного картофеля? В Нью-Йорке бывает очень холодно. Нельзя вернуться в прошлое.
– Маэстро!
Старик съежился, но, казалось, попытался собрать разбегавшиеся мысли.
– Я должна знать, – сказала Ирен, – почему не могу вспомнить собственное прошлое. Артист без прошлого – ничто. Я вернулась, чтобы вспомнить.
Штуббен оттолкнул роскошные блюда. Я увидела голодного старика, которого мучает стыд. Бедняка с дешевой скрипкой. Мне больно было на него смотреть.
– Маэстро! – взмолилась подруга.
– Я обманщик! – воскликнул он. – Мне не доводилось играть настоящую музыку, после того как ты уехала. Ты была моей скрипкой. Моим шедевром. И все же я обманывал тебя.
– Я тоже обманщица? – спросила Ирен с трогательной готовностью принять суждение маэстро.
– Нет! Я, один только я. – Штуббен поднял свой бокал, и официант налил ему вина. – Мое дорогое дитя!
Меня не оставляло чувство, что за всю свою странную одинокую жизнь он никогда не говорил так искренне и тепло. Может быть, Штуббен ее отец?
– Я был одержим музыкой. Мне нужен был… наследник. Тот, кто превзойдет меня. Станет таким музыкантом, каким я никогда не мог быть. И я нашел преемника в тебе. Да, я изнурял тебя работой. Да, я был суровым учителем, беспощадным, как надсмотрщик. Но я понимал, каким даром ты наделена, и считал своим долгом пестовать его – а потом позволить тебе покинуть меня.
– Миссия, которую вы на себя взяли, была очень трудной, – сказала примадонна. – Вы никогда не позволяли мне благодарить вас. Но я понимала, что́ вы для меня сделали, а с годами стала понимать еще лучше. Вы не разрешали высказать вам мою признательность, и я не смела ослушаться. До этой минуты, маэстро.
Он снова съежился:
– Не называй меня так. Ты не понимаешь, какую цену я заплатил, чтобы освободить тебя. И какую цену заставил заплатить тебя. Сегодня я не смог бы так поступить, но тогда меня питали надежды и, возможно, высокомерие.
– О какой цене вы говорите? – нахмурилась моя подруга.
Штуббен вздохнул и покачал головой:
