Роковая женщина полностью

— Баннермэны, детка, это самые богатые люди в мире, — ответил он резко, словно подобные вещи должен был знать даже ребенок. Ей хотелось спросить: «Насколько богатые?», но по тону дедушки поняла, что лучше не перебивать его во второй раз. Она чувствовала исходящий от него незнакомый залах табака и виски — ее отец не пил и не курил, — пока старик раскачивался в кресле на крыльце душным летним вечером. Потом он откашлялся и сказал, словно догадавшись, что она хотела спросить:

— Я читал в «Ридерз Дайджест», что, если бы состояние Баннермэнов выложить в линию из долларовых банкнот, она бы протянулась до луны и обратно.

Кир Баннермэн и его богатство стали в той же мере достоянием американского фольклора, как и Пол Бэньян и его бык. И сейчас она не могла побороть ощущения неправдоподобия того, что здесь, двадцать лет спустя, она действительно разговаривает с Баннермэном, и непросто с Баннермэном, а с главой семьи, бывшим кандидатом в президенты, внуком самого Кира Баннермэна.

Она сопровождала его вверх по лестнице, навстречу потоку людей, спускавшихся вниз — было время ужина, и большинство посетителей уже уходило. Он двигался целеустремленно, плечи его были расправлены, крупная голова откинута, а решительный подбородок выставлен словно бушприт корабля. Рост и сила Баннермэна заставляли ее почувствовать, будто она следует за каким-то огромным зверем. До нее вдруг дошло, что он, должно быть, в том самом возрасте, что был ее дедушка, когда качал ее на коленях и рассказывал сказки, но тот был в то время уже сутулым и по лестницам ходил той неуверенной походкой, что присуща большинству его ровесников. Баннермэн же преодолевал лестничные пролеты как спортсмен.

Его появление заставило замереть все разговоры. В тишине все посетители уставились на него как на беглеца из психушки. Он, казалось, этого не замечал, устремившись к первой же картине, на которую упал его взгляд, в то время как толпа расступалась перед ним, словно Красное море перед Моисеем. Она никогда не встречала человека, излучавшего такую жизненную силу или вкладывавшего столько пылкой, сосредоточенной энергии в каждое движение. Невозможно было счесть его старым, без видимых усилий с его стороны все остальные в зале выглядели вялыми и безжизненными. «Звездность», «самость», как еще не называй это качество, а Баннермэн им обладал. Он смутно напомнил ей тех старых кинозвезд — крупных, суровых мужчин, которые с возрастом становились только лучше — Чарлтона Хестона, возможно, или Кирка Дугласа, за исключением того, что обладание огромным состоянием придавало Баннермэну дополнительный блеск.

Он вперился в злосчастную мазню Бальдура так пристально и с таким выражением лица, словно впервые попал в Сикстинскую капеллу.

— Чу-десно! — сказал он, и его сильный голос снова перекрыл приглушенное жужжание разговоров и звяканье бокалов. — Прекрасная работа, не правда ли?

— Да, наверное, — осторожно ответила она. Ее задачей было продать картины Бальдура, но что-то в Баннермэне мешало ей изобразить энтузиазм, которого она не чувствовала. Несмотря на свой рост и голос, он походил на ребенка в магазине игрушек. Он повернулся к ней. В его синих глазах блеснуло нечто — проницательность? злая ирония? или холодный снобизм, присущий очень богатым людям? — заставившее ее обрадоваться, что она не пыталась начать с ним торг. — Он считается очень значительным художником. По правде говоря, я не слишком разбираюсь в подобном искусстве.

— Да-да, — нетерпеливо перебил он, — но вам нравится эта картина? Вот что имеет значение.

Она испытала мгновенный прилив вины, при мысли, что предает Саймона, но солгать Баннермэну не могла.

— Не особенно, — призналась она.

Он рассмеялся. Его громкий раскатистый смех заставил нескольких человек повернуться в их сторону.

— Вы честны. Это чертовски редко в мире искусства, позвольте сказать. Да и в любом другом, если подумать. — Он перешел к следующей картине, и стал изучать ее с редкой скрупулезностью, почти уткнувшись носом в холст. — А почему вам не нравится?

— Ну… коричневый — не мой любимый цвет.

Новый взрыв хохота, еще громче. Баннермэн откинул голову — это движение могло бы показаться театральным в ком-нибудь, менее уверенным в себе. Он смеялся так, как будто весь мир служил его развлечению.

— Не ваш любимый цвет? — прогремел он. — Честно говоря, и не мой, так что у нас есть нечто общее. — Он посмотрел на нее, его синие глаза отразили определенный интерес — а, возможно, это был трюк опытного политикана, смотреть на кого-то так, будто он — или она — значительнейший человек на свете. Во взгляде Баннермэна угадывалась личность, с которой нелегко приходится глупцам, незнакомцам, или людям, не соответствующим его стандартам. — А какой ваш любимый, мисс Уолден?

Она не была уверена, что такой у нее вообще есть, но легко было догадаться, что терпимость Артура Баннермэна по отношению к неопределенным взглядам равна нулю.

— Зеленый, — твердо произнесла она, и тут же пожалела, что не сказала «синий».