Роковая женщина полностью

Она вошла в маленькую комнатенку, едва ли больше чулана. Пол был покрыт потертым, грязно-коричневым линолеумом, сильно потрескавшимся и покоробившимся. Там, где он протерся насквозь, дыры бережно прикрыли заплатами, но они все равно были видны.

Стены были выкрашены желто-зеленой краской оттенка желчи. На них не было ни ковров, ни картин, ни фотографий — только выцветший календарь, громко тикавшие часы, и старинный паровой радиатор, с которого полосами отходила серебряная краска. В комнате было всего три предмета мебели — большой дубовый стол, заляпанный чернилами, расшатанное кресло и высокая вешалка. На столе была лампа с зеленым абажуром, пачка чистой промокательной бумаги, и допотопный телефон, наподобие тех, что Алекса видела в кино. Радом со столом — погнутая железная корзина для бумаг и телеграфный аппарат под стеклянным колпаком. Это была самая безрадостная комната, какую она когда-либо видела — своего рода монашеская келья.

Баннермэн улыбнулся. Подошел к столу, слегка склонив голову, словно созерцая религиозную реликвию.

— Отец реконструировал кабинет Кира Баннермэна, — пояснил он. — Перевез его целиком с Уолл-стрит, включая подлинные стены и пол. Вы до сих пор можете видеть следы, протертые ботинками Кира.

— Ваш отец здесь работал?

— Упаси Боже! Он бы счел святотатством сесть за стол деда.

— Здесь несколько пусто, правда? Нет мебели. Где сидели посетители?

— Вот! Вы ухватили суть! Те, кто допускался к Киру, не сидели. Они стояли перед его столом и произносили свои просьбы со шляпой в руках. Потом он говорил «да» или «нет», и они уходили. Он был человеком, который не тратил зря ни слов, ни времени. Видите чистую промокашку? Каждый вечер, перед уходом, Кир всегда забирал использованную промокашку, сворачивал ее, клал в карман и уносил домой. А дома сжигал. В юности он приобрел свою первую шахту, сумев прочитать с помощью зеркала письмо своего босса, отпечатавшееся на промокашке. И он никогда не забывал этого урока.

Почему-то Алекса вздрогнула. В комнате было тепло, но было нечто пугающее в этом спартанском святилище человека, что некогда сидел здесь, пребывая в уверенности, что его мозг работает лучше, чем у всех прочих людей, неподвластный страстям и надеждам простых смертных, словно бог, не знающий любви и милосердия, подумала она.

— Вы это тоже почувствовали, — отметил Баннермэн. — Здесь всегда кажется холоднее, чем на самом деле. Когда я был молод, то воображал, что это дух Кира влияет на здешнюю температуру с эффективностью глыбы льда. Если у него есть дух, то он должен витать здесь, а не в Кайаве. Он начинал бухгалтером. Даже в юности он стоил многих. Работал он в добывающей компании, в главном офисе, в Нью-Йорке, за пять долларов в неделю. Он так хорошо справлялся с бухгалтерскими книгами, что его послали на Запад провести ревизию у менеджеров шахт, которые нагло обкрадывали компанию.

Киру было семнадцать лет — высокий, серьезный мальчик в рубашке с жестким целлулоидным воротничком и высоких шнурованных ботинках, и его послали в Калифорнию — это все равно, что в наше время на Луну, вести дела со взрослыми мужчинами, увешанными оружием и поддерживающими спокойствие на шахтах голыми кулаками… Они, должно быть, хохотали, когда увидели Кира, но сразу перестали, как только заглянули ему в глаза. Даже когда я был ребенком и сидел у него на коленях, эти глаза пугали меня. Напугали они и управляющих шахтами, Богом клянусь! Через год он привел дела в порядок, к тому времени, когда ему исполнился двадцать один год, у него было больше шахт, чем у компании, где он работал, а к тридцати он присоединился к пятерке людей, правивших страной. У Рокфеллера была нефть, у Карнеги — сталеплавильные заводы, у Моргана и Меллона — банки, у Вандербильта и Гарримана — железные дороги, у Кира — золото, серебро, уголь, железо и свинец. Он сам устанавливал цены, а если вам это не нравилось — к черту вас. Когда некоторые слишком гордые независимые добытчики серебра отказались иметь с ним дело, Кир просто обесценил продукцию, заполонив рынок серебром, пока цены не упали так низко, что независимые обанкротились. Потом скупил все по бросовым ценам и снова поднял цены. — Он усмехнулся. — О, эти проклятые нынешние нефтяные шейхи ничто перед Киром, он бы веревки из них вил. Абнер Чейз, который практически владел Монтаной, когда-то стоял в этом кабинете и предупреждал деда, чтобы тот держался подальше от «его» штата, если не хочет войны на всю жизнь. «Я не стану воевать с вами, — ответил Кир. — Я вас уничтожу». И он это сделал.

— А что случилось с Чейзом?

— С Чейзом? Застрелился. Снял номер в старом отеле «Уолдорф», написал письмо в «Таймс», обвиняющее Кира в своей гибели, и пустил пулю себе в лоб. Думаю, это был худший период в жизни Кира — он был настолько близок к отчаянию, насколько мог. Его, знаете ли, ненавидели — люди на улицах улюлюкали и свистели ему вслед. Он никогда не выказывал, что это его задевает, но как раз тогда он стал строить Кайаву и начал переводить деньги.