Я слышу, как открывается и закрывается входная дверь. Узнаю шаги Бонни. Она появляется из-за длинного книжного шкафа, заменяющего стену между гостиной и коридором, с удивлением обнаруживает меня на диване и хмурится. На её плече почему-то болтается моя спортивная сумка.
— Ты в порядке, Ро? — спрашивает она обеспокоено.
Я качаю головой и, вспомнив, как шевелиться, тру ладонями лицо. Ушибленная скула пульсирует тупой болью.
— Я был у матери, — выдыхаю я мрачно.
— Боже, Ро, ну зачем? — бросается она ко мне, садится на пол рядом и обхватывает пальцами мои колени. — Мы же договаривались... Что произошло? Снова подрался?
Я смотрю в голубые глаза, как две капли воды похожие на мои собственные, и не знаю стоит ли говорить ей правду. Выдержит ли она её? Или окончательно сломается? Да, она сильная. Возможно, даже сильнее меня. Но ведь помчится к ней. Захочет остаться, чтобы помочь. Чтобы защитить того, кто ещё не появился на свет. Позаботиться о нём или о ней...
— Ты знала, что малышка Коллинз — сестра нашего общего знакомого Коллинза? — спрашиваю я в итоге.
— Что? — вытягивается её лицо. — Ты шутишь?
— Виделся с ним сегодня в церкви, — хмыкаю я.
Не знала. Хорошо.
— Где-где виделся? — сужает сестра глаза. — Боже, Ро, ты ходил на службу? С ума сошёл?
— Веришь или нет, но я отлично провёл время. Малышка Коллинз очень забавная. Я почти уговорил её на второе свидание.
— А у вас было первое? — недоверчиво интересуется Бонни.
— Сегодня и было, — вздыхаю я и поднимаюсь на ноги, помогая подняться и сестре. Бросаю выразительный взгляд на свою сумку: — У тебя, похоже, тоже наметился прогресс?
— Ну...
— Ладно, времени ещё полно. Пойду в душ, надо смыть с себя эту вонь.
— Ро, не ходи туда снова, — просит она в спину. — Пообещай мне.
— Сразу, как только ты сама сможешь пообещать мне тоже самое.
Бо не отвечает, я поджимаю губы и иду наверх.
Глава 8. Дилан: чёртов Львёнок!
Я спускаюсь на первый этаж и, услышав шум на кухне, иду туда. Мать стоит у раковины, спиной ко мне, и моет посуду. На столе дымится тарелка с омлетом.
Бросаю кожанку на спинку стула и скрещиваю руки на груди:
— Зачем всё это? Иди спать.
Мать вздрагивает от звука моего голоса и неловко мне улыбается через плечо:
— Напугал. Не зарастать же нам в грязи, верно? Садись, поешь.
Отодвигаю стул, сажусь за стол и говорю ровно:
— Наведу порядок на следующих выходных. Иди отдыхай, мам.
Она отключает воду, тянется за полотенцем и подхватывает одну из мокрых тарелок на коврике. Я киваю, беру вилку и вонзаю её в омлет. Что-то случилось, и она хочет об этом поговорить. Это единственное, что может удерживать её на ногах, после двойной смены в больнице.
— Рассказывай, — предлагаю я, проглотив первый кусок омлета.
— Тебя не проведёшь, верно? — вновь неловко улыбается она.
Я не отвечаю, а мать, брякнув тарелкой о тарелку, обхватывает пальцами столешницу тумбы и опускает голову. Спина напряжена. Через мгновение она резко выдыхает и произносит глухо:
— Я виделась с твоим отцом.
Толкаю от себя тарелку и веду шеей:
— Когда?
Мать вздыхает, разворачивается ко мне лицом, но в глаза не смотрит:
— Вчера. Попросил пообедать с ним во время перерыва. В больничной столовой.
— Что он хотел? — сжимаю я зубы.
— Близится окончание его срока, — разглядывает она полотенце, которое теребит в руках. — Впереди новые выборы. У него сильные соперники. И все, как один, семьянины. Он... он считает, что люди будут голосовать в его пользу, если и у него будет семья.
— Ты здесь при чём? Пусть оформляет брак с одной из своих тупых куриц.
— Дилан, — бросает она на меня укоризненный взгляд и снова отводит глаза: — Ему нужны мы. Воссоединение, подтверждающее, что он хороший муж и отец.
— В это поверит лишь законченный идиот.
— Люди не знают его так, как знаем мы, — резонно замечает мать.
— Верно. И как он воспринял твой отказ? — Мать молчит, и я пристальнее вглядываюсь в её лицо: — Ты же ему отказала?
— Дилан... — дрожат её губы, она поднимает лицо к потолку и пытается сдержать слёзы. Через минуту у неё получается, она проходит к столу и садится на стул напротив меня. Порывается взять меня за руку, но быстро вспоминает, что я не терплю такого, и, сжав кулаки, смотрит мне в глаза: — Понимаешь, он намекнул, что в противном случае не станет оплачивать твою учёбу в Гарварде. А я со своей зарплатой... Дилан, я не могу допустить, чтобы ты лишился будущего, которого ты хочешь и заслуживаешь.
Даже во вред себе. Всё ясно.
Встаю из-за стола, подхватываю в руки кожанку и смотрю на мать:
— Позвони ему и скажи, что ты отказываешься.
— Но, Дилан...
— Сегодня же. Поняла?
Мать смотрит на меня ещё полминуты, затем сглатывает и кивает:
— Поняла.
Она отворачивается к окну и обнимает себя руками. В глазах вновь собираются слёзы. Где-то глубоко внутри меня дергается совесть: я вполне способен подойти к ней и ободряюще сжать пальцами её плечо, успокоить, сказать, что сам обо всём позабочусь. Но это был бы уже не я.
Тот бессердечный монстр, которым я являюсь уже очень давно, способен лишь развернуться и уйти. Что я и делаю.
