– Так вот, при советской власти казаков считали врагами народа. В военные годы на их долю выпадала самая неблагодарная работа. Моему деду поручили возить хлеб из пекарни. Работа для казака унизительная, с ней мог бы справиться любой семилетний пацан. Однажды дед привез хлеб, сдал, а там не хватило одной буханки.
– Пришлось заплатить? – поинтересовалась Полина.
– Не-е-ет… В голодные годы хлеб был дороже золота. Пропала буханка. То ли в пекарне не доложили, то ли по дороге украли. Видать, все подстроили, а потом сообщили куда надо. – Мохначев грустно вздохнул. – Дед вернулся домой. Дочь его, моя мать, только что вышла замуж. А батя тогда был очень большим начальником. Дед – к нему, дескать, помоги, зятек, выручай! Время было такое, что и отца могли загрести. Отец только руками развел: извини, говорит, ничем помочь не могу, по закону военного времени тебе дадут срок. Тогда дед сказал: не было в нашей родове зэков и не будет. Обнял всех, поцеловал, ушел в тайгу и повесился. Нашли его месяцев через шесть… – Откинувшись на стуле, Мохначев повторил: – Так и сказал: не было такого. Никто Губенинских не посадит за хрен собачий. С тех пор гору, на которой его нашли, Губенинской называют.
– Это грустно… – проронила Полина. – Буханка хлеба… А еще говорят, жизнь человека бесценна.
Анжелика грустно опустила глаза. Иван Ильич оптимистично продолжил:
– Я родился, когда моего деда в живых уже не было. Мы с бабкой Катей на Губенинскую гору за земляникой ходили. Крупная была земляника. Теперь такой нет. Пацаном был, но бидончик трехлитровый алюминиевый всегда набирал. Хотя что там! Когда собираешь, в рот больше кладешь. С куста, она слаще. Потом, когда отдыхивается, весь свой аромат отдает.
– Действительно, – улыбнулась Полина. – И я замечала, с куста всегда слаще.
Что-то вспомнив, старик оживился:
– А как мы с бабкой мед в лесу собирали! Километров пять по тайге пройдем, отыщет она просвет между деревьями, такой, чтобы ветерок обдувал. Встанет и слушает. Вжжжжжик! Пролетела… Баба Катя подвяжет подол, раньше же до пяток носили, и – бегом за пчелой. Метров сто пробежит. Раз – опять встала. Я – за ней. Запыхаюсь… Она мне: тише! Пустая пчела один звук издает, а груженая, как «Мессершмит» летит: жжжжжж! Вот стоит моя бабка, ловит, в какую сторону груженая полетит. Услышит, да как вчистит! Еще метров сто – сто пятьдесят пробежит. Я – за ней. Так пять-шесть пробежек. В конце концов, найдет-таки дупло с медом. Пчелы же не снизу его обустраивают, а повыше, чтобы медведь или барсук не достал. Залезу на дерево, она спрашивает: сколько там меду? Погляжу, а там все в сотах. Я прикину, сколько успею слопать, сразу отминсую. Говорю ей: литров десять. Баба Катя мне строго так скажет: снимай половину. Литров пять, значит, не больше, потому что на будущий год снова придем. Все заберешь – семью пчелиную сгубишь… – Рассказывая, Иван Ильич улыбался, как будто оказался в том самом лесу у дупла. – Вытащу из-за пазухи бабкин платок, достану из дупла кусок соты… а мед такой чистый, желтый. Пока ей на веревке спускаю, другой рукой черпаю и себе в рот. Баба Катя снизу кричит: «Ты там не жри мед-то, нападут на тебя пчелы!» А мне что… Черпаю да ем! – Вздохнув, старик огляделся: – Простите! Совсем уморил вас своей болтовней! Позавтракали?
На выходе из столовой им встретился муж Анжелики Василий, невысокий спортивный крепыш с обритой налысо головой. Перезнакомившись, они снова вернулись за стол. Пережидая, пока Василий позавтракает, узнали, что теплоход с дайверами пришвартовался в Слюдянке.
Василий посмотрел на часы.
– Если желаете, могу и вас взять на борт.
– И мы сможем видеть погружения дайверов? – заинтересовался Иван Ильич.
– Конечно! – улыбнулся Василий. – К вечеру вернемся в Слюдянку.
Тут же, за столом, было принято решение плыть на теплоходе.
– Нужно предупредить, что мы не вернемся к обеду, и взять сухой паек, – забеспокоился Мохначев.
– На камбузе есть еда, ничего брать не нужно. Одежду теплую – не мешает. Вдруг погода испортится.
После завтрака все разошлись по своим номерам, чтобы взять с собой теплые вещи и через полчаса встретиться у столовой. Когда Полина зашла в свою комнату, она снова позвонила в Кабанск. Тот же голос ответил:
– Здравствуйте, приемная начальника ОМВД.
– Соедините меня с начальником.
– С Алдаром Гармажаловичем Борсоевым?
– С ним! – Полина начала раздражаться.
– Представьтесь, пожалуйста.
– Свирская Полина Сергеевна… – сорвавшись, она повысила голос: – Мне нужно знать, где мой муж, следователь Сергей Дуло!
– Алдара Гармажаловича нет на месте, – ответила секретарша и повесила трубку.
По дороге к столовой Полина была готова разорвать на куски первого, кто попадется. И, как нарочно, ей встретился директор санатория Карелин.
– Здравствуйте, как отдыхается? – Он, не останавливаясь, пошел рядом с ней.
– Плохо.
Вадим Егорович метнул на нее внимательный взгляд.
– Вас кто-то обидел?
– Не кто-то, а все. – Полина продолжала идти так, как будто рядом с ней никого не было. Понимала, что выглядит хамкой, но ничего с собой не могла сделать. – Вы, например.
