Встреча была назначена в лодочном сарае.
Конечно же, Павел пробрался туда задолго до назначенного часа и сидел, прислушиваясь к каждому звуку.
Под досками плескала вода, чайки кричали, лодки поскрипывали, тёрлись о причал. Пахло соляркой, рекой и канатами – Павел очень любил этот запах.
Он сидел на канатах и словно бы со всем этим прощался, со всем миром, который больше ему не принадлежал. Мир стал ему чужим.
Раньше ему казалось, что жизнь до безобразия трагична – жизнь отобрала у него Машку, а больше на всём белом свете некого любить.
Но оказывается, он жил чудесно и был свободен!
Он мог пойти куда угодно и сделать то, что хочется. Он ухаживал за цветами в Машкином саду, словно за самой Машкой, и ему нравилось ухаживать. Он читал книжки, ужасался или восторгался, и ему нравилось читать. Он звонил домой и рассказывал матери о своих успехах в академии, и ему нравилось, что родители гордятся им.
Теперь ничего не стало.
И он загнан в ловушку, из которой не выбраться.
А Машка? Бедная Машка! Как она теперь станет жить? И он ничем не сможет ей помочь – никогда.
Павел с силой потёр лицо. Оно было горячим и колючим – чужим.
…Все решения приняты, ничего уже нельзя изменить. Впрочем, какая разница!..
Он вспомнил, как всё было ещё до того, как Машкин отец разогнал их. Как гуляли вдоль Которосли, как в Ботаническом саду он толковал ей что-то о почвах – идиот, болван! – как в Зоопарке смотрели слона, почему-то им обоим очень нравился слон. А однажды он приволок ей сирень – почти целый куст! Шапиро разрешил, и он наломал ворох, охапку!.. Машка была в таком восторге! И ещё сказала, что сирень долго не стоит, вянет, а он опять принялся с умным видом рассказывать ей, что это особый сорт и он будет стоять долго!..
Как прекрасно было тогда.
Так уже больше никогда не будет.
Он встрепенулся и прислушался. Кажется, кто-то шёл.
Он приподнялся с канатов, в любую секунду готовый сорваться и бежать, нестись, плыть, потому что если его возьмут, то уже не выпустят. И он не сможет в последний раз поговорить с Машкой.
– Павлуш, – послышался тихий голос, Машкин, родной! – Ты здесь?
Он кинулся и распахнул дверь.
И зажмурился – от солнца и от Машки. Так давно он её не видел. Так давно!..
Машка кинулась и прыгнула к нему в руки.
Павел целовал её, прижимал, гладил, отталкивал, чтоб посмотреть, какая она, Машка. И опять целовал и гладил.
– Павлуша, Павлуша, – шептала Машка и тоже целовала и гладила его щетинистые щёки. – Как хорошо, что ты здесь, какое счастье. У нас папу убили, Павлуша. У нас такая беда… А мы с Федей вернулись, и мамы нет. Они говорят, что мама убила папу. И тебя нет! Как хорошо, что ты нашёлся!
Павел отстранился, взял её за плечи и посмотрел:
– Кто так говорит? Полиция?
Машка кивнула, и личико у неё скривилось.
– Но они её отпустили, маму. Она прямо не в себе. Даже со мной не разговаривает. И не плачет. Представляешь? Она просто молчит и улыбается. А Рита боится, что мама умом тронулась. Я слышала, как она молилась, Рита. И всё повторяла: помилуй, Господи, мать и детей, лишь бы с ума не сошла от горя. Что нам теперь делать, Павлуш? Как нам жить? Без папы?
Павел оторвал себя от Машки, отошёл к стене и сел на канаты.
Что-то в этот момент с ним случилось.
Он словно проснулся.
Все принятые решения, единственно верные и возможные, вдруг оказались никуда не годными. Все они касались его одного, а Машки и её бед словно на свете не существовало! А он должен отвечать не только за себя, но и за них – за семью. Не имеет никакого значения, что это не его семья, что его из этой семьи почти прогнали, – он должен.
Стало быть, он должен обо всём рассказать Машке. Но как?!
Должно быть, он сильно изменился в лице, потому что Машка подошла, пристроилась рядом и задышала ему в шею.
– Что такое, Павлуш? – спросила она тихонько. – Не совсем же плохо?
…Что она понимает, маленькая Машка! У неё отец убит, а она спрашивает, нет ли чего-то совсем плохого!..
И как после этого он может уехать? Вот – как?!
Но остаться он тоже не может!
– Машка, – вдруг сказал он с отчаянием. – Давай уедем вместе, а? Вот прямо сейчас возьмём и уедем.
Она отстранилась и посмотрела на него.
– Как уедем? Куда, Павлуш?
– Куда угодно. В Магадан.
– А… как же мама? Она же вправду с ума сойдёт! И Федя! Он думает, что никто не замечает, но я-то знаю. Он каждый вечер плачет, из комнаты выходит весь зарёванный. – Машка взяла Павла за руку. – Мы не можем уехать, никак не можем.
Он вырвал руку и отодвинулся.
– Мама, Федя, – передразнил он с отчаянием. – Машка, ты ничего не понимаешь! Тебе наплевать на меня, да? Ты скажи, скажи! Ведь наплевать?! Тебе папаша велел уехать, и ты уехала в Москву, как миленькая! Конечно, я же тебе не пара! Кто я и кто ты?!
– Павел, – ужаснулась Машка, голос у неё дрожал. – Как ты можешь так говорить?… Я же с тобой! И тогда, и сейчас…
– Давай уедем, – повторил он, зная, что и впрямь говорит ужасное. – Прямо сейчас.
– Я не могу.
– Значит, ты меня не любишь.
Машка смотрела в сторону.
