Он весь приник к ней и, кажется, умер, но оказалось, что ещё не умер, сердце сотрясалось пуще прежнего, грохотало в ушах, и везде жгло, кажется, даже в кончиках пальцев.
Она была такая знакомая и одновременно совершенно новая, тоненькая, гладкая, лёгкая. Она двигалась и обнимала его словно в неистовстве, и он ещё успел подумать – без неё его нет и не может быть, они возможны только вдвоём.
Только так. Только так.
Кажется, ночь наступила, потому что вдруг стало темно. Потом засверкали какие-то молнии, и больше он ничего не помнил.
– Павлуш, – сказала Машка тихо-тихо, – как я тебя люблю.
Он разлепил глаза.
Перед ним были Машкина щека и растрёпанные рыжие волосы.
Он вытянул очень тяжёлую, налитую свинцом руку и погладил рыжие волны на дощатом полу.
– Машка, – промычал он. – Машка-Мышка.
И они замолчали.
Снаружи явно что-то происходило, слышались какие-то звуки, шуршание и всхлипы, но их все это не касалось.
Они были вдвоём.
Наконец-то.
– Машка, я никогда тебя не оставлю. Прости меня за то, что я наговорил.
– Ты ничего и не наговорил. Просто мы… растерялись.
– Это точно.
– Пойдём домой, Павлуш. Только там, кажется, дождь…
Павел сел, помотал головой в попытке начать соображать и посмотрел по сторонам.
Дождь в самом деле шуршал по крыше лодочного сарая, было сумрачно и холодно.
Он поднялся и осторожно приоткрыл дверь.
Которосль была вся косматая, свинцовая, в султанах брызг и мелкой ряби.
– Машка, это не дождь, а град!
Он подставил ладонь, на которую тотчас же упал ледяной шарик.
– Смотри!
Маша смотрела на него во все глаза, отчего-то нисколько не стесняясь – она так стеснялась его в первый раз, когда только увидела! А сейчас он нравился ей – просто ужасно. Худой, высокий, длинные поджарые ноги, тонкие руки, волосы отросли – ей казалось, что он самый красивый человек на свете.
Он принёс в ладони градину и сунул ей под нос.
Она покатала горошину, как драгоценный камень.
– Рита говорит, дождь всегда к счастью. Очень хорошо, когда что-то происходит… в дождь. Слышишь, Павлуш?
Он кивнул и стал одеваться, смешно путаясь в тряпках.
Маша подождала, пока растает шарик, и тоже принялась одеваться.
– Машка, ты правда забудь всё, что я говорил. Я совсем не это хотел сказать! Мне нужно поговорить с тобой… просто я виноват…
И понял, что не сможет признаться.
Она смотрела на него, и у него словно обручем сдавило сначала сердце, а потом горло.
– Давай так решим, – прохрипел он. – Я завтра к тебе приду. Ты только маму предупреди!
– Павлуш, давай лучше прямо сейчас.
– Нет, – отрезал он. – Прямо сейчас нельзя. Завтра вечером. Я тебе позвоню, и ты меня встретишь.
– У тебя же телефон всё время выключен!
– Я включу, чтоб позвонить.
Он храбрился: нельзя, чтобы она поняла, как он виноват и как ему страшно!
– Поняла?
Машка кивнула.
Он натянул ей на рыжие волосы капюшон толстовки, погладил и поцеловал изо всех сил – попрощался.
– Беги!
И она побежала под дождём, а он остался в лодочном сарае.
Алекс хмуро смотрел в стол.
Маня была растеряна до крайности.
Анна Иосифовна злилась.
Это никуда не годится. Злость – плохой советчик и проводник. Нужно отвлечься, прийти в разумное, доброжелательное, спокойное состояние.
В первый раз за долгие годы Анне приходилось уговаривать себя. Её это удивляло и злило ещё больше.
– Манечка, – начала она, и собственный тон показался ей фальшивым. – Может быть, выпьем шампанского?
– Лучше водки, – тут же сказал великий писатель Александр Шан-Гирей, и Анна с ним согласилась, тоже от злости:
– К русскому столу, разумеется, лучше водки. Попросите, Алекс, душа моя.
Маня никак не могла собраться с мыслями.
…Алекс?! Здесь, в Беловодске?! Анна Иосифовна каким-то чудом притащила его сюда! Зачем?! Что она выдумала?!
– Алекс, – вдруг пробасила Маня, – как твои дела? Сто лет тебя не видела.
Это было глупо, глупо, но она на самом деле не знала, как себя вести с ним.
– Если бы ты время от времени наезжала домой, то смогла бы видеть меня чаще, – тут же отозвался Алекс и окликнул официанта: – Любезный! Любезный, принесите нам водки!
Пока церемонились с выбором сорта, количеством и температурой – Анна Иосифовна принимала активное участие в церемониях, и Мане показалось, что она тоже растеряна, – писательница Покровская немного справилась с собой.
…Как давно она его не видела, правда, сто лет! Нет, конечно, они виделись перед её отъездом в заповедник и, кажется, в прошлом месяце, когда она возвратилась из Питера, но почти не разговаривали и за столом не сидели.
Маня рассматривала его исподтишка.
Он похудел, ввалились и без того впалые щеки. Пальцы постоянно что-то теребят, то вилку, то салфетку, то зажигалку. Под глазами чернота, не спит, должно быть, совсем. Зато кудри и ресницы по-прежнему хороши. Маня часто думала, что это несправедливо! Такие локоны и ресницы должны были барышне достаться, а достались писателю!
– Как ты живешь, Маня? Надеюсь, хорошо?
– Я стараюсь, Алекс.
– Может, перестать стараться?
– Почему?
– Потому что из стараний ничего не выходит.
Маня посмотрела ему прямо в глаза. Он отвёл взгляд.
Анна Иосифовна молчала, словно её тут не было.
