Раулю, который даже после трех месяцев пребывания при дворе не привык к здешней жизни, зал казался переполненным народом. Драпировки защищали от сквозняков, поэтому здесь было душно, пахло дымом, собаками и жареным мясом. За столом на помосте, предназначенным для наиболее знатных гостей, сидел в своем кресле герцог, между переменами блюд играли и пели менестрели, а шут Гале выкидывал коленца и отпускал непристойные шуточки, от чего бароны покатывались от хохота. Время от времени герцог улыбался, но один раз, когда шут отмочил шуточку насчет непорочности нового короля Англии, на мгновение угрожающе нахмурился. Ведь речь зашла об Эдварде, сыне Этельреда, который года два назад гостил в Нормандии и был другом герцога. Но в основном внимание милорда было обращено на охотничьего сокола, которого он пересадил со стоящего за креслом шеста на свое запястье. Свирепая птица с блестящими жесткими глазами над загнутым клювом впилась когтями в ладонь ласкающего ее хозяина.
— Редкая птица, сир, — сказал Хью де Гурне. — Говорят, она никогда не промахивается.
— Никогда, — не повернув головы, бросил герцог, разглаживая перышки сокола.
Из дальнего конца зала звуки труб возвестили, что несут голову вепря — того самого, которого герцог собственноручно заколол два дня назад во время охоты в Гауферском лесу. Голову подали на огромном серебряном подносе прямо к столу на помосте, один слуга начал разделывать ее, а остальные разносили гостям нарезанные ломти на длинных вертелах.
Громкие разговоры шли в дальнем конце зала, где сидел народ менее знатный, и все они сводились к обсуждению намечаемого визита герцога в Котантен. Он отправлялся в Валонь поохотиться, поскольку в отведенном ему жилье вряд ли разместился бы даже малочисленный двор замка Фале.
С ним собирались поехать несколько баронов, рыцари-телохранители и вооруженный отряд под командой Гримбальда де Плесси, угрюмого смуглого человека со шрамом на губе, полученным в каком-то сражении, который входил в личную свиту герцога. Сейчас он сидел за столом рядом с Раулем, около двери. Говорили, что вместе с ним будут лорд Хэмфри де Боан, чьи земли лежат на границе с Котантеном, и младший сын бургундского рода Ги, чье место было по правую руку герцога.
Немного более старший по возрасту Ги, кузен Вильгельма, рос вместе с ним во дворце Водре. Он был красив, но уж слишком уверен в своей неотразимости. Рауль считал, что его опушенные длинными ресницами глаза слишком женственны, а от улыбки кузена просто тошнило. Этот юноша был изящен и ленив. Раулю больше нравился принц, суровый и не слишком любезный, чье расположение приходилось завоевывать. Юноша отвернулся от Ги и позволил своему взгляду остановиться на лице герцога, вновь размышляя об этом молчаливом молодом человеке, которому он поклялся в верности.
Хотя он состоял на службе целых три месяца, но за это время лишь едва познакомился с герцогом, не узнав о нем более того, что известно всем. Невозможно было догадаться, что скрыто за глазами Вильгельма, казавшимися такими темными, а иногда просто черными; широко расставленные, они в чем-то походили на глаза охотничьего сокола. В них таился какой-то скрытый блеск, будто глаза продолжали жить собственной жизнью, даже герцог казался рассеянным: они глядели прямо, чем и смущали. Рауль думал, что если бы человек и захотел скрыть что-то от Вильгельма, то обязательно сознался бы под этим испытующим тяжелым взглядом.
Орлиный нос придавал лицу герцога надменность и властность. Хорошо очерченный рот с красиво изогнутыми губами отличался несколько сардоническим выражением. Почти всегда губы были крепко сжаты, как бы охраняя некий секрет, но в моменты гнева их уголки подрагивали, и тогда становилось видно, какой силы страсти бушуют в этом человеке. Почти всегда подавляемые, они иногда прорывались наружу и сметали все на своем пути — доброту, справедливость, благоразумие. Иногда на суровом лице герцога неожиданно появлялась мягкая улыбка, но чаще его видели мрачным.
Вильгельм был крепко сбит. В его фигуре любопытно сочетались замечательный рост отца и основательность матери. «Не от Роберта Великолепного, — подумал Рауль, — ему досталась некоторая предрасположенность к полноте, да и ладони были квадратными: сильные рабочие руки, но с длинными, сужающимися к концам пальцами».
Уже теперь, несмотря на молодость, герцог обладал и силой, и стойкостью характера. Казалось, его ничто не беспокоит. Он мог победить в скачке любого из своих рыцарей, а ударом копья в учебном поединке выбивал из седла даже Хью де Гранмениля, одного из лучших бойцов Нормандии. Юноша страстно увлекался охотой — и соколиной, и с гончими — и всеми традиционными рыцарскими развлечениями. Рауль видел однажды, как он на полном скаку пустил стрелу в цель, причем говорили, что никто, кроме самого герцога, не сможет натянуть его лук.
Чей-то голос прервал размышления Рауля. Человек, сидящий напротив, спрашивал, входит ли он в число тех, кто отправляется в Котантен.
— Кажется, сенешаль Фицосборн назвал мое имя среди сопровождающих герцога.
