— Слышу речь нормандца, — мягко возразил Эдгар. — Разбойничай, сметай все с пути, хватай свою добычу!
Рауль, стараясь сдерживать поднимающийся гнев, заговорил более спокойно.
— Это не обо мне! Может быть, я и говорю слишком раздраженно, но ты прекрасно знаешь, что никогда ничего бесчестного я не совершу.
— И не сомневаюсь, — ответил Эдгар, — однако выхода не вижу.
Но в сердце Рауля цвела весна, для которой всяческие сомнения и дурные предчувствия были чужды, поэтому его снова охватил приступ раздражения.
— Боже, Эдгар, неужели нельзя обо всем этом забыть? Разве для нас, маленьких людей, так уж важны честолюбивые устремления вождей? Уверяю тебя, я не хочу думать только о дурном.
— Свободный землевладелец недворянского происхождения может жениться по собственной воле, друг мой. — Эдгар улыбнулся. — Иди своим путем, мне больше нечего тебе сказать, но ты и сам знаешь, как эти устремления могут повлиять на наши судьбы.
Вырвав у Эдгара разрешение общаться с Эльфридой, Рауль решил больше не терять времени. Девушка вела себя робко, но не отталкивала его. Когда красавица видела, что рыцарь приближается, то улыбалась, а если во время утренней охоты его конь оказывался рядом с ее лошадью, то и ухитрялись скакать чуть в стороне от других. Вскоре Рауль вновь заговорил о любви, и на этот раз она не убежала. Эльфрида понимала, что не должна слушать признания мужчины, который не получил разрешения ее отца на брак, знала, как скромная девушка должна вести себя, что говорить, и тем не менее в одну из таких прогулок близко склонилась к рыцарю. И кто посмел осудить Рауля за то, что он обнял ее?
Они поклялись друг другу в верности, и Рауль не отпустил руки Эльфриды.
— Я мог бы послать письмо вашему отцу в Англию, но мне эта идея почему-то не нравится. Думаю, что получу холодный ответ, как вы полагаете?
— Я боюсь того же. Конечно, моя мать была нормандкой, но отец вообще не переносит нормандцев с тех пор, как король стал так привечать их в Англии. Если Эдгар замолвит за нас словечко, то, может быть, отец и смягчится.
— Ваш брат всегда будет моим другом. Я приеду в Англию как можно скорее после того, как вы вернетесь туда. — Неожиданно рыцарь спохватился, испугавшись. — Эльфрида, а вы не связаны ни с кем какими-то обещаниями?
Эльфрида, покраснев, покачала головой, и сразу же начала объяснять, как такое могло случиться, потому что, конечно, дорасти до двадцати лет и не выйти замуж, не уйти в монастырь или, по крайней мере, не обручиться было настолько необычно для девушки ее положения, что почти бросало тень на репутацию. Она посмотрела прямо в смеющиеся глаза Рауля и с достоинством ответила:
— Правда, ваша милость, в том нет моей вины.
Улыбка рыцаря стала еще шире. Он перецеловал каждый пальчик ее руки в отдельности, пока она не отстранилась от него, сказав, что в любой момент кто-нибудь может выйти на галерею и увидеть их. Рауль послушно отпустил руку, чтобы немедленно обнять ее за талию. Никаких возражений не последовало, наверное, потому, что они сидели на скамье и опираться на руку было очень удобно.
— Милая, расскажи, как так получилось, что в этом нет твоей вины? — прошептал Рауль на ушко Эльфриды.
Очень серьезно, с трепетом в голосе она рассказала, что еще ребенком была обручена с Освином, сыном Гундберта Сильного, владельца восьмидесяти хайдов[5] в графстве Эссекс.
— Он вам нравился? — прервал рассказ Рауль.
Оказывается, Эльфрида почти не знала своего нареченного. Они никогда не встречались наедине, объяснила она, потому что в Англии не было принято уединяться с мужчиной, пока не выйдешь за него замуж. Освин был порядочным юношей, но умер ужасной смертью, как раз в то время, когда она достигла брачного возраста. Он поссорился с неким Эриком Ярлсеном, злобным чужаком, приехавшим в Эссекс из Дании. Эльфрида точно не знала, в чем была причина ссоры, кажется, Освин чем-то оскорбил датчанина. После этого, на мясопустной неделе, юноша свалился в жестокой лихорадке, некоторые называли ее желтухой, так как его кожа стала лимонного цвета. И, хотя он, следуя советам знахарки, постясь, проглотил за девять дней девять вшей, хотя пойманную накануне дня Святого Джона лягушку живьем прикладывали к его запястью, чтобы выманить лихорадку, ничего не помогло. Болезнь не уступила, Освин слабел день ото дня, пока в конце концов не отдал Богу душу, сраженный, что называется, в самом начале жизненного пути.
— После всего случившегося некоторые, а среди них был и отец Освина, Хундберт, стали обвинять в этой смерти Ярлсена. Говорили, будто его выпроводили из Дании, потому что он занимался там всякой мерзостью и его считали колдуном. — Девушка, схватив Рауля за руку, вздрогнув, быстро перекрестилась. — Наши люди заявили, что он применил против Освина колдовство, — это когда человек лепит фигурку своего врага и втыкает в нее шип, молясь, чтобы тот поскорее умер.
— Тьфу, черная магия! — с отвращением скривился Рауль. — И что же сделали с Эриком?
