Король Генрих старательно держал при себе свои мысли, но вскоре стало ясно, что он лелеял неумирающую ревность по отношению к своему молодому вассалу. Если он и призвал Вильгельма просто сражаться на своей стороне, то вскоре понял, кто в действительности возглавляет поход. Именно слово Вильгельма начинало день, именно он указывал непогрешимым пальцем на слабые места в планах короля и без колебаний отвергал те из них, которые считал просто потерей времени. Король Генрих мог прятать свое раздражение под ласковой улыбкой, французские барышни могли пылать от ревности — Вильгельм всегда был непоколебим. Все эти гордые французы возненавидели герцога, потому что его быстрый ум превосходил их собственный, потому что он был в состоянии предвидеть происходящее, потому что он был отчаянно смел в бою и с ним не могли сравниться даже самые храбрые из них. Но более всего его ненавидели за то, что он их не устраивал. Всю жизнь многие его соотечественники боялись герцога и отводили глаза под его проницательным взглядом, и французы быстро почувствовали безудержную силу его воли. Правда состояла в том, что он никогда не сворачивал в сторону от намеченной цели и был готов на все, чтобы достичь ее. Признай его хозяином положения — это будет лучший друг, встань против него — возможен только один исход.
— Иисусе, да он просто неистов! — говорил Роже де Бомон. — И что из этого выйдет? Честное слово, я его боюсь, причем очень сильно. Он не похож ни на одного человека, которого я когда-либо знал. Бывает ли он слаб? Болеет ли? Бог мой, да случится ли когда-нибудь так, что он не сможет достичь своей цели? Думаю, никогда! Да, твердый орешек!
Но те, которые сражались под его знаменем, гордились им. Доблесть в бою была прямой дорогой к сердцу нормандцев, а Вильгельм проявлял храбрость, превосходящую воображение. Люди хвастались его подвигами и рассказывали, как он первым прорвался в Мейлан, неукротимым ударом сразив собственной рукой не менее трех могучих воинов; как он потерял охрану во время бешеной скачки по туманному лесу, а потом после лихорадочных поисков его нашли в сопровождении четырех рыцарей, гонящих перед собой десятка два пленных. Молва о нем росла. Король Генрих как-то деликатно заметил, что герцог слишком часто рискует собственной жизнью, но он вещал глухому. Сражающегося герцога охватил демон безрассудства.
Когда война закончилась и Мартель убрался, ворча, назад в Анжу, король упрятал ревность под сияющей улыбкой и сердечно поблагодарил своего вассала за помощь, произнося прекрасные слова и по-братски обнимая его правой рукой. Может быть, Генрих так мило улыбался, потому что предчувствовал, что Мартель уже готовит отмщение юнцу, бесцеремонно расправившимся с ним. Король и герцог расстались с излияниями дружбы; француз отправился домой лелеять свою злобу, а нормандец — обратно в свое герцогство, которое он застал ликующим по поводу победного возвращения и даже готовым жить в мире со своим правителем.
Его слава обошла всю западную Европу. От Гуена до Гаскони. Даже от королей далекой Испании приходили подарки — великолепные жеребцы и послания, прославляющие его искусство и храбрость. Казалось, мановением волшебной руки Бастард Нормандии превратился в героя Европы.
Некоторое время в герцогстве Анжу длился мир, но Мартель был не тот человек, чтобы прощать обиды. Пройдя маршем через Мен, он захватил замок Донфрон, построенный герцогом Ричардом Добрым, разорил его и затем уничтожил все вдоль границы, вплоть до нормандского пограничного городка Алансон на реке Сарт. Крепость дала слабый отпор, а город — и вообще никакого. Мартель оставил в замке гарнизон, опустошил ближайшие деревни, с триумфом и добычей возвратившись домой.
На этот раз герцог Вильгельм не стал просить помощи у Франции. Оставив пока в покое Алансон на востоке, он сделал то, чего никто не ожидал, — появился перед крепостью Донфрон на целую неделю раньше того срока, который рассчитали враги. Такое внезапное появление повергло гарнизон в шок и, конечно, с трудом, с большой хитростью удалось переслать сообщение графу. Однако защитники крепости беспокойно поглядывали с крутой высоты за тем, как герцог готовится к осаде.
Не могло быть и речи о том, чтобы взять Донфрон приступом. Он стоял высоко на скалистом холме, возвышаясь над долиной Майенна, неприступный и величественный. Гарнизон оправился от шока и только и было разговоров о дне, когда наконец на выручку придет Мартель.
Тем временем герцог обложил гарнизон и проводил время в набегах, имеющих целью воспрепятствовать снабжению крепости и охоте в окружающих лесах. Во время одной из таких экспедиций Вильгельм был отрезан от своих отрядов, специально для этой цели посланных из крепости.
— Предательство! — вскрикнул Фицосборн.
— Вполне возможно, — согласился герцог. — Так испробуем же нашу силу на этих наглых шевалье!
— Ваша светлость, но их впятеро больше, чем нас! — неосторожно выпалил Роже де Монтгомери.
Герцог вызывающе посмотрел на него.
— Вы их боитесь? — холодно спросил он и отвернулся. — Так кто пойдет со мной?
