Как только представился случай, Эдвард перешел на последние новости, не забыв сообщить и об исцелении язвы. Он невинно радовался тому, как справился с трудной задачей, и, преисполненный настоящей гордости, посматривал на гостя, который в свои двадцать три года уже имел репутацию человека, умеющего твердой рукой разрешать возникающие серьезные проблемы…
Разумеется, король ожидал от Вильгельма одобрения своим действиям, которое и было получено, причем сопровождаемое галантной улыбкой нормандца. Однако в глазах его Эдвард уловил нечто похожее на неодобрение. Герцог задумчиво произнес:
— Значит, я не встречу здесь Гарольда Годвинсона.
Будучи в доверительных отношениях с Вильгельмом, Рауль понимал значение этого недовольства. Герцог хотел увидеть Гарольда, воина настолько же известного в Англии, насколько он сам был известен в Европе. Все знали, что Эдвард обещал сделать наследником престола Вильгельма, если он сам умрет бездетным, поэтому Рауль подозревал, что герцог намерен приглядеться к человеку, который в будущем может сыграть не последнюю роль в его жизни. Подозрения юноши вскоре оправдались, когда последовал приказ о возвращении в Нормандию вместе с двумя ближайшими родственниками Гарольда и влиятельным таном, владеющим обширными землями. Очевидно было, что Гарольд также лелеет мысль о наследовании английского престола, поэтому Влнот, Хакон и Эдгар будут гарантией того, что эрл не совершит никакого безрассудства.
Раулю стало как-то не по себе. Он глядел в будущее и видел только сгущающиеся над головой своего господина тучи. И это были громовые тучи, пронизываемые ударами молний, как, впрочем, и все в жизни герцога. Вдруг юноше захотелось, чтобы Эдвард зачал наследника своим собственным семенем, потому что Вильгельм должен принадлежать только Нормандии. Ей одной. Англия чужая и враждебная страна, земля златовласых упрямых людей с развевающимися волосами и бородами, как у варваров; иностранцев они не любили. Эти люди напивались, чтобы спать ночью, были необразованны, ютились в жалких домишках, строили убогие города. К тому же Рауль слышал, что они очень распущенные. Один нормандец при дворе короля Эдварда как-то поведал ему пару скандальных историй. Говорили, что если английский дворянин награждает свою крепостную ребенком, то нередко потом продает ее в рабство восточным купцам. Рауль верил этому только наполовину, но все равно саксонцы ему не нравились, и он почувствовал себя истинно счастливым, разглядев маячащие вдали белые скалы Дувра.
Юноша почувствовал тяжесть чьей-то руки на своем плече. Обернувшись, он увидел герцога, тихо покинувшего свою каюту.
— Вам тоже не спится, милорд?
Герцог кивнул, поплотнее закутавшись в мантию, служившую надежной защитой от холодного пронизывающего бриза.
— Совсем не спится, — ответил он и оперся на фальшборт; в лунном свете золотом заблестели широкие браслеты на его руках. — Я думаю о Фландрии, — вдруг сказал он.
Рауль улыбнулся. Два года назад, когда после падения Донфрона они поехали во Фландрию, ко двору графа Болдуина Мудрого в Брюсселе, герцогу приглянулась его дочь. Произошло невероятное — герцог влюбился. Леди Матильда как-то тихо вошла и уселась около своего отца: остренькое личико, обрамленное светлыми косами, скромно скрещенные на платье белые лепестки рук, светло-зеленые озера глаз; потом она подняла взор на герцога и некоторое время отстраненно и задумчиво рассматривала его. Вильгельм же не мог оторвать от нее взгляда. Стоящий позади Рауль почувствовал, что его господин весь напрягся и медленно сжал кулаки. Один долгий обмен взглядами — и герцог принял решение. Позже, уже в своей комнате, он сказал:
— Эта дама будет герцогиней Нормандии.
— Милорд, но она уже была замужем за фламандцем Гебордом, — не сдержался Фицосборн.
Герцог посмотрел на него с неудовольствием, будто счел это замечанием в свой адрес.
— Эта женщина предназначена для меня, — отрезал он.
Фицосборн, которому пришлось не по душе созерцание льва, крадущего чужую добычу, попытался обратить внимание Вильгельма на сестру Матильды, Юдит, которую все считали более привлекательной. Он громко повосхищался глубокой синевой ее глаз и более пышными, чем у сестры, выпуклостями тела, пока не заметил, что герцог совсем его не слушает. Но именно Матильда, бледная, изящная, отстраненная и таинственная, пленила сердце, которое не могла ранее тронуть ни одна женщина. Ее лицо с загадочными глазами и застывшей улыбкой день и ночь присутствовало в горячечных видениях Вильгельма.
