После осторожных расспросов выяснилось, что леди Матильда вдова, но не помышляет о вторичном замужестве. И началась некая тайная деятельность, были брошены намеки и получены уклончивые ответы. Герцог отправился в Нормандию, где и объявил церковному Собору о своем намерении жениться. Все выразили одобрение и радость по этому поводу, кроме архиепископа Можера, у которого были свои причины желать, чтобы племянник умер холостым. Вильгельм обнародовал имя предполагаемой невесты. Она была достойна выбора: дочь знатного и могущественного правителя, к тому же заключение союза с Фландрией считалось политически полезным для Нормандии.
Дело сдвинулось с места, но как-то слишком вяло, что было весьма необычным для напористого герцога. Между Руаном и Брюсселем циркулировали тайные представители, которые мало чего добились. Граф Болдуин прислал ответ, не вызвавший у соседей ничего, кроме раздражения. Дело было не только в том, что леди Матильда слишком долго вдовствовала, чтобы думать о новом браке, но возникали вопросы по поводу степени родства, которые вряд ли были бы одобрены церковью.
Архиепископ Можер с рвением вцепился в этот вопрос и прислал предупреждение, основанное на возражениях Папы. По его мнению, такой брак не мог быть разрешен.
Зная своего племянника, Можер посчитал вопрос улаженным, ведь герцог был глубоко верующим человеком, а природное упрямство скорее заставило бы его оставаться холостяком, чем жениться на ком-то, кроме предмета своей любви. Хитрым человеком был Можер, но и он недооценил упрямство Вильгельма.
Лев показал зубы. Представители церкви, не понимая, что над их головами сгущаются тучи, встретились, чтобы обсудить проблему относительно брака герцога; мнения разделились: с одной стороны — архиепископ Можер, с другой — сводный брат Вильгельма — Одо, который к тому времени стал епископом Байе. За церковными распрями священнослужители как-то не заметили признаков усиливающегося гнева герцога. Когда же наимудрейший человек в Европе приор Эрлуинского аббатства в Беке Ланфранк объявил, что брак не может состояться из соображений кровного родства жениха и невесты, из собравшихся туч ударил гром.
Если кто-то и думал до тех пор, что первая влюбленность герцога смягчила его нрав, то отправленное им в Бек послание развеяло эти иллюзии. Гонец на покрытом пеной коне от имени герцога объявил Ланфранку, что тот должен в течение трех дней убраться из Нормандии.
За такой грубостью могли последовать тяжелые, непредсказуемые последствия, если бы дело не шло о Ланфранке, который хорошо знал своего герцога. Он спокойно выслушал приказ и, казалось, погрузился в размышления. Его глубоко посаженные глаза посматривали то на одного, то на другого человека из свиты гонца, и, наконец, с явным облегчением остановились на том, кого он надеялся здесь увидеть. Приор повернулся и пошел в аббатство, а человек, которого он узнал, улизнув от своих товарищей, через заднюю дверь проник к нему в келью. Вошедший преклонил колено, поцеловав руку приора, затем поднялся и посмотрел ему прямо в глаза:
— Вы же знаете нашего повелителя, отец, — сказал он.
— Да уж, знаю, — ответствовал приор. — Он скор в гневе, но сейчас встает на опасный путь.
— Его гнев так же быстро проходит.
Ланфранк тонкой рукой погладил рясу, улыбнулся:
— Хотите что-то посоветовать, д'Аркур?
— Да кто я такой, чтобы давать советы самому Ланфранку? Хочу лишь заметить, что завтра еще до темноты мы возвращаемся по восточной дороге.
Они многозначительно посмотрели друг на друга.
— Иди с Богом, сын мой, — ласково напутствовал Ланфранк.
На следующий день после обеда приор, выполняя волю милорда, отправился в изгнание, почти без сопровождения, верхом на жалкой кляче, причем выбранная им дорога показалась странной сопутствующим ему монахам; но когда они напомнили о более прямом пути, приор лишь отрицательно покачал головой и продолжил свое путешествие.
Примерно через час такой неспешной езды они увидели приближавшуюся в облаках пыли кавалькаду всадников. Чрезвычайно обеспокоенный капеллан зашептал на ухо приору, что по несчастному стечению обстоятельств именно герцог оказался у них на пути. Капеллан хотел было свернуть в сторону, под сень деревьев, но Ланфранк только коротко ответил:
— Будем следовать своим путем, на все воля Божья.
Кавалькада приблизилась, впереди нее скакал человек, которого было трудно не узнать. Приор ехал посреди дороги и натянул поводья своей жалкой клячи, только когда оказался прямо перед герцогом. Могучий жеребец мотнул головой и захрапел. Монахи и рыцари скромно держались позади своих предводителей. Вильгельм бросил сердитый взгляд на встречных.
— Как, лик святой! Вы еще не прибыли в указанное место, гордый приор?
— Милорд, — ответил Ланфранк, — я удалюсь значительно быстрее, если вы дадите мне лошадь получше.
Злость не исчезла вовсе, но в глубине глаз герцога загорелись веселые огоньки.
— Ланфранк, — обратился он к приору, — Богом клянусь, вы заходите слишком далеко!
— Поменяемся лошадьми, милорд, и к ночи я буду уже далеко от этих мест.
