– Если вы броситесь на кого-то с ножом в состоянии аффекта, под влиянием минутной страсти или гнева, то потом сразу осознаете, что натворили, и попытаетесь вытащить нож, ведь так? Чтобы его вытереть или спрятать и так далее. Оставить нож в ране – это символ ярости. Все равно что сказать "Будь ты проклят, Тедди".
Ручка опять начала вращаться, но теперь уже гораздо медленнее.
– Она?
– Что? – А я-то надеялась услышать "Совершенно верно, дорогая мисс Форрестер" или что-нибудь еще более поощрительное.
– Вы сказали: "Она оставила нож". Почему?
– Потому что Тедди был хоть и вспыльчивым, но достаточно трусливым. Разъяренного мужчину он бы не подпустил к себе так близко, чтобы тот мог ударить его ножом.
Эдвардс вначале никак не прореагировал, потом медленно кивнул.
– Анализ пятен крови показывает, что Рейнольдс стоял в дверях своего кабинета, возможно, прислонившись к косяку, и был зарезан ударом сверху вниз, но под небольшим углом.
Я подняла руку, представляя, как это могло происходить.
– То есть она ниже ростом, чем он.
Эдвардс посмотрел на мою руку. С ужасом вспомнив, в каком состоянии мои ногти, я быстренько спрятала ее на коленях. Глаза Эдвардса встретились с моими.
– Какой у вас рост?
Я уже готова была ответить, но в кои-то веки мои мозги сработали быстрее, чем язык.
– Простите?
– Какого вы роста?
– Вы что, надо мной издеваетесь?
Он не покачал головой, не улыбнулся, не отвел взгляд. Я чувствовала себя как Керри в тот момент, когда на нее вылилась свиная кровь[49]. Ну конечно, детектив Эдвардс пригласил меня сюда вовсе не потому, что я такая неотразимая. Он меня подозревает.
Я хотела было саркастически рассмеяться, но у меня получилось нечто среднее между рыданием и кваканьем. Щеки начали заливаться краской, делая меня похожей на огромную пурпурную лягушку. Какие выводы сделает из этого детектив? Примет за признание вины или все-таки сообразит, что я просто хотела его слегка притормозить, но вовремя остановилась, поняв, что в данный момент это было бы совершенно контрпродуктивно?
– Не знаю, что и сказать.
– Например, "во мне пять футов семь дюймов"? – подсказал Эдвардс.
– Когда я босиком, во мне пять и восемь, но я покажусь еще выше, когда встану и уйду. – Я взялась за сумочку и выставила ноги из-за стола, подготавливая свой эффектный уход.
Но прежде, чем я успела встать, Эдвардс положил руку поверх моей и прижал ее к столу.
– Пожалуйста, не устраивайте сцен.
– Я не устраиваю. Мне еще не принесли нож и вилку.
Он наклонился вперед и заговорил низким, требовательным голосом. Я тоже подалась вперед, ненавидя себя за это, но тем не менее сгорая от желания услышать, что он скажет.
– Мой опыт говорит о том, что когда какой-нибудь добропорядочный гражданин начинает изо всех сил помогать следствию, значит, у него самого рыльце в пушку.
– Тедди был моим другом, – прошипела я.
– Нет, тут еще что-то. – Он придвинулся еще ближе. Если бы такое происходило три минуты назад, я бы решила, что он собирается меня поцеловать. Но сейчас я заподозрила, что он принюхивается, нет ли на мне крови Тедди. – Рассказывайте.
– Я хочу написать об этом расследовании как бы изнутри и использовать этот очерк как трамплин в своей журналистской карьере.
Будем смотреть правде в глаза. Предпринимать отчаянные усилия, чтобы добиться успеха в делах – значит демонстрировать энергию и предприимчивость. Делать то же самое в личной жизни – демонстрировать отчаяние и безнадежность. А этого мы не можем себе позволить.
Эдвардс неторопливо выпрямился и отпустил мою руку. Он смотрел мне в глаза, и я умудрилась ответить ему таким же прямым взглядом, в котором, надеюсь, в нужной пропорции смешивались обида и презрение. Не знаю, поверил ли он мне или играл, как кошка с мышкой, но в данный момент мне было на это наплевать. Единственное, что меня заботило, – как можно скорее убраться отсюда, сохранив какие-то остатки достоинства, пусть даже такие жалкие, как обрывки туалетной бумаги, прилипшие к подошве.
– Я могу уйти?
Не сводя с меня глаз, Эдвардс кивнул. Он не знал, верить мне или нет. Его проблемы.
