Бора Чосич – удивительный сербский писатель, наделенный величайшим даром слова. Он автор нескольких десятков книг, философских трактатов, эссе, критических статей, неоднократно переводившихся на различные языки. В книге «Роль моей семьи в мировой революции» и романе «Наставники», фрагменты которого напечатаны в настоящем томе, он рассказывает историю своей семьи. В невероятно веселых и живых семейных историях заложен глубокий философский подтекст. Сверхзадача автора сокрыта в словах «спасти этот прекрасный день от забвения». Волшебные истории Боры Чосича спасают от забвения дни, прожитые его родом почти за два века, и в результате семейная сага, пронизанная юмором, становится сгустком современной истории человечества.
Мама сшила большой карман, на кармане вышила: «Для газет!» Вышила папу, сидящего на унитазе со спущенными штанами, читающего. Вышивка была в три цвета: цвет для папы, для штанов и для газет. Папа получился как живой, только, вопреки действительности, лысый – видимо, это была месть. В карман складывали газетную бумагу, заботливо разрезанную на одинаковые куски. Газеты резал дедушка большим кухонным ножом, но только те, которые уже прочитал отец. Мама залезла на подоконник с тряпкой в руке и, наклонившись над пропастью в три этажа, мыла окно. Все в доме визжали, дедушка хотел держать за ноги, одна тетка упала в обморок, вторая держалась. Отец спросил: «Обязательно висеть надо, когда окна моешь?» Мама сказала: «А как иначе?» Мама тушила помидоры в большом горшке, помидоры страшно бурлили. Мама влезла на скамеечку и с нее длинным черпаком мешала жидкое варево, будто ведьмину похлебку. Дядя спросил: «А если грохнется?» Варево кипело и плевалось устрашающими струями, пачкая стенку, причиняя ожоги родственникам, в том числе и дальним. Жизнь была полна опасностей.
Мама сказала: «Давайте-ка растянем шторы!» Шторы были стираные, еще мокрые, дедушка с дядей ухватились за края и тянули до изнеможения. Дедушка сказал: «Как на паруснике!»
Мама сказала: «Давайте-ка выжмем покрывало!» Дедушка с отцом вышли на террасу и принялись крутить мокрое полотнище, каждый в своем направлении. Дедушка сказал: «Это уже слишком!» Мама ответила: «Но надо!» Потом потребовала прибить карниз для штор. Дедушка принес стремянку, поднялся наверх с молотком в руке и спросил: «Я что, циркач?» Мама раскатывала тесто для лапши, раскатывалось оно лепешками, лепешки были громадные, похожие на мембрану и под скалкой испускали тихий шумок, их развешивали по стульям. Мама развесила отцовские рубахи в ванной: сверху, с рукавов, капало, как в летний дождь. Мама поставила противни со сладкими пирогами на пианино марки «Бёзендорфер», на дедушкин сундучок, в другие места. Мама сушила укроп на старых газетах, которые занимали все шкафы. Мама выращивала шелковичных червей: личинки развивались, распределившись по балконам с жестяными украшениями, по раковинам из Абации, по Эйфелевым башням, сильно уменьшенным. Мама нарезала лапши на следующий трехмесячный период и растрясла ее сушиться по кроватям. Отец спросил: «Что, война началась?» Дядя сказал: «Я поставлю мостки для хождения!» Я спросил: «Мы что, в театре?» Мама ответила: «Когда-нибудь кинетесь меня искать, а я на чердаке висеть буду!» И еще: «Это случится, когда свет в глазах моих померкнет!» Шелковичные черви шуршали, разыскивая новую порцию тутовых листьев.
Мама принялась стонать: зубы пришли в полную негодность. Закутала голову различными тряпками, мы ее не узнавали, а боль между тем не унималась. Дедушка воскликнул: «Сколько можно!» Мама сказала: «Я хочу умереть!» Дядя завел граммофон с целью нейтрализации криков. Граммофон был марки «Хиз мастерс войс», с трубой и с ручкой. Как только мы переставали заводить, вновь слышались мамины крики. Мы крутили ручку как заведенные. Пластинки назывались «Рамона», «Ты никогда не узнаешь», пластинка графини Снебицкой, сопрано. Эта последняя была лучше всех благодаря громкости. Соседи бились об заклад, кто отличит графиню от мамы. «Зубы?» – спрашивали они. «Нет, – отвечал дядя, – графиня Снебицкая, сопрано, Польша!» Мы крутили опять и опять. Вообще было много механизмов с ручками. Мололи кофе, мак, орехи. У отца был механизм для заточки лезвий, тоже с ручкой. Был механизм для приготовления рубленых шницелей, так называемая «фляйшмашина». Иногда все они вертелись одновременно. Это было невыносимо. «Только масло осталось дома сбивать!» – сказал огорченный дедушка.
