Лунный свет лежал на всем тончайшей серебристой пленкой, от травы тянуло еле ощутимой прохладой.
После нескольких минут молчания Татьяна произнесла:
- Это мое тайное место.
- Тайное?
- Да, тайное... Здесь я молилась. Я молилась о тебе.
- Обо мне?
- О тебе. Тогда, когда тебя увезли от нас.
Он взял ее руку и надолго припал к ней губами.
- И еще я молилась знаешь о чем?
- О чем же, ангел мой?
- Я просила Богородицу, чтобы ты полюбил меня... - прошептала Татьяна и, устыдившись своего признания, спрятала лицо в ладони.
Роман обнял ее.
В кустах послышался шорох, фырканье, и Танин медвежонок показался на тропинке. Принюхиваясь к следам своей хозяйки, он смешно ворчал и поводил остренькой мордой, напоминая в темноте какое-то сказочное существо.
Наконец, завидя обнявшихся, он проковылял к скамейке и ткнулся своим холодным носом в Танины колени.
- Ах, это ты! - воскликнула Татьяна, гладя его рукой, - Нашел нас...
Мишка урчал от удовольствия, прижавшись к ее ногам. Роман протянул руку, мишка ткнулся в нее носом и тут же лизнул теплым языком.
- Таанюшааа! Рооомаааа! Ауууу! - прокричали гости хором.
- Нас зовут, - проговорила Татьяна, вставая, - Пойдем.
Взявшись за руки, они пошли. Медвежонок заковылял следом.
Вскоре все уже сидели за столом, установленным под раскидистым широкоствольным дубом, освещенным луной и большой керосиновой лампой, подвешенной Гаврилой прямо на дубовую ветвь.
- Вина. Еще вина! - крикнул Куницын Поле и Гавриле, раздувающим у крыльца два самовара.
Антон Петрович, наполнив бокалы присутствующих "Рислингом", стал было подниматься с места, но Рукавитинов, со свойственной ему мягкостью, произнес:
- Антон Петрович, позвольте мне.
- Уступаю, подчиняюсь и внимаю! - продекламировал Воспенников, садясь. Рукавитинов встал, подержал бокал, как бы рассматривая его содержимое, потом поставил его на стол и, привычным жестом учителя сведя ладони вместе, заговорил:
- Друзья... Знаете, я не специалист по тостам и здравицам, поэтому заранее прошу прощения у вас, Татьяна Александровна, и у вас, Роман Алексеевич, за естественные огрехи и оплошности. Тем более, тост мой будет несколько сумбурным по форме и странным по содержанью...
- Чрезвычайно интересно, - пробормотал Антон Петрович.
- Так вот, друзья, я хочу рассказать об одной моей фобии, которая преследовала меня до сегодняшнего вечера.
- Позвольте, Николай Иванович, - перебила его Красновская, - А что такое фобия?
Николай Иванович хотел ответить, но Клюгин, сидящий напротив Красновской, быстро произнес - полупрезрительно скривя губы:
- Фобия - это непреодолимый навязчивый страх.
- Совершенно верно,- продолжил Рукавитинов, - И этот самый непреодолимый навязчивый страх возник у меня в годы серьезного увлечения наукой. Я был молодой биолог, только что закончивший университет с малой золотой медалью и собиравшийся целиком посвятить себя науке. То бишь - биологии. В те годы я был прогрессистом до мозга костей, место Бога в моей душе занимала Наука, круг моих интересов ограничивался лабораторией, библиотекой, университетскими аудиториями, иногда - зоологическим и ботаническим музеями. На концерты я не ходил, светских знакомств не имел. В университете я был на хорошем счету, профессора ко мне относились как к перспективному молодому ученому и всячески поддерживали, тем более, что работа у меня спорилась, и я был близок к защите диссертации. И казалось, что все так и случится - диссертация, степень, чтение лекций студентам, научная работа, проще говоря - нормальное размеренное продвижение вверх по лестнице научной карьеры, до кресла и мантии академика.
- И что же вам помешало? - спросила Лидия Константиновна, пригубливая "Рислинг" из узкого бокала.
- Помешала мне женщина, - произнес Николай Иванович со слегка виноватой улыбкой.
Все заулыбались.
- Да, женщина, в которую я влюбился.
- И вам стало страшно? - спросила тетушка.
- Позднее, позднее. А поначалу было чудесно. Моя любовная горячка длилась без малого месяц и пришлась как раз на время летних каникул. Месяц пролетел, как один день, все было так замечательно, так ново. Я ведь ни разу до этого не влюблялся...
- А студентом? Неужели не влюблялись? - спросил Красновский, отмахиваясь от комаров.
