Сразу же после погребения жертв «царского нашествия» Дмитрий Московский произвел тщательное расследование всех обстоятельств внезапного вторжения врагов, обсудил с боярами все сделанные ошибки, связанные с плохой разведкой и неподготовленностью к отражению татар, и предложил пересмотреть порядок охраны границ Московского удела. Он особенно был разгневан поведением великого рязанского князя Олега Ивановича, помогавшего татарам перейти Оку. За это москвичи жестоко наказали Рязань: с огнем и мечом прошлись по всей многострадальной рязанской земле, вынудив Олега Рязанского вновь покинуть свою столицу и скрываться в глухих лесах. Не оставил он без внимания и действия митрополита Киприана, бежавшего во время набега Тохтамыша в Тверь. Великий князь не любил нынешнего святителя, считая его, и не без оснований, ставленником Ольгерда. Среди московских бояр ходили слухи, что именно святейший Киприан помогал Ольгерду Литовскому писать в свое время письмо-жалобу на великого московского князя константинопольскому патриарху Филофею. Кроме того, отец Киприан был утвержден в Константинополе на московскую и «всея Руси» митрополию еще при жизни законного митрополита Алексия! Дмитрий Московский долго не признавал Киприана митрополитом, а однажды даже изгнал его, самовольно прибывшего в Москву, назад в Киев! Но обстоятельства сложились так, что Спасский архимандрит Михаил, посланный великим московским князем в Константинополь для утверждения на пост митрополита, скончался в дороге, и патриарх «с князьями греческой церкви» назначили на высшую церковную должность на Руси одного из сопровождавших покойного – епископа Пимена. Однако Дмитрий Московский посчитал нового митрополита, якобы самовольно вписавшего свое имя в «грамоту» – ходатайство Москвы перед патриархом – недостойным столь высокого поста и отправил его в «заточение» на окраину Московского удела. Пришлось признать митрополитом Киприана, который торжественно въехал в Москву за год с небольшим до нашествия Тохтамыша.
И вот митрополит, по мнению великого князя Дмитрия Ивановича, проявил во время суровых испытаний трусость, позорно покинув свою паству! Посоветовавшись с боярами, Дмитрий Московский послал за ним в Тверь бояр Симеона Тимофеевича Вельяминова и Михаила Ивановича Морозова. Митрополит прибыл в Москву в начале октября, предстал перед великим князем и в ответ на его обвинения сказал: – Когда вас гонят из города, вы переходите в другой…Это не грех, если ты убегаешь от бед и опасностей. А грех – в неискренней вере!
Эти слова не только не убедили, но еще больше рассердили великого московского князя, и он объявил об изгнании Киприана из Москвы. Пришлось святителю уезжать в Киев. А московские бояре посоветовали своему великому князю вернуть из заточения митрополита Пимена, что тот и сделал. Торжественно встреченный Дмитрием Московским и знатью, Пимен воссел в митрополичье кресло и за короткий срок «поставил» на епископство преданных ему людей: Савву – в Сарай, Даниила – в Переяславль, Матфея Гречина – в Ростов, Михаила – в Смоленск и Степана Храпа – в Пермь.
Весной же великий князь послал своего сына, одиннадцатитилетнего Василия, с боярами в Орду к хану Тохтамышу – тягаться за великокняжеский «стол» с Михаилом Тверским, который вновь поднял голову. Княжич с боярами поплыли в Сарай на судах: Клязьмой – в Оку, из Оки – в Волгу, а затем – на юг.
– Они отвезли татарскому царю очень большую дань! – завершил свое повествование боярин Федор Андреевич. – Говорят, что с каждой деревни собрали по полтине серебра! А были случаи, когда рассчитались даже золотом!
– Вот какая беда! – покачал головой Дмитрий Ольгердович, выслушав гостя. – А теперь пришли сюда, за моим серебром!
Московский боярин молча глянул на татарина и, видя, что тот не понял русских слов, сказал: – Не сердись, княже, но и тебе придется расплачиваться! Ни Дмитрий Иваныч, ни московские бояре в этом не виноваты! Такова воля самого царя! Хочешь мира – плати, а не хочешь – воюй! Но мой тебе совет – лучше уплати! Татарский царь пока силен, и нам нужно ждать лучших времен! Разве тебе не наука – московское горе? Наш великий князь – твой верный друг! Если он признал такую тяжелую дань, значит, так надо! – Я ничего не имею против твоих советов, славный боярин! – сказал, грустно улыбаясь, брянский князь. – Так и скажи этому важному татарину! Теперь мы будем каждый год отвозить «выход» в татарскую Орду так, как это было в прежнее время! А посланник получит от меня подарки!
Федор Андреевич, повернувшись лицом к татарскому мурзе, быстро перевел сказанное. Тот покачал головой, улыбнулся и, обнажив ослепительно белые зубы, выдавил из себя только одно слово: – Якши!
– Ну, тогда ладно, Федор Андреич, – громко сказал Дмитрий Брянский, – а теперь расскажи о себе. Я помню твое лицо! Неужели ты был в той битве на Куликовом поле?
– Нет, княже, – улыбнулся московский боярин, – я там не был! Там сражался мой батюшка, Андрей Серкизыч! Он тогда погиб во славу Москве!
