Когда к нему пришли Мухаббат и Каромат, парторг обещал им: «Я в этих делах сам лично разберусь». Ну в где же исполнение этого обещания? Что он предпринял по этому поводу и каких добился результатов? Недаром говорят, что клевета человека заживо хоронит. Вон до какого состояния довели сплетни да наветы такого жизнерадостного и сильного парня!
И Мухаббат вся извелась. Смотреть на неё больно. Лицо осунулось, почернело, глаза ввалились, взгляд тусклый, затравленный. А какая и она весёлая была, как умела шутить с подругами и первая заразительно смеялась на меткое, остроумное словцо! Где теперь этот смех, где жизнерадостность у обоих? Мухаббат обозлённая ходит, колючая. Пытались было утешить её, потом только жалеть пришлось. Такого доброхоты наслушались!..
«В том, что они пали духом, так охладели ко всему, — горько размышлял Халмурадов, — есть и моя вина. Ох, какая большая вина! Не надо забывать мудрости народной: куй железо, пока горячо. Значит, клевету и самих клеветников давно уже надо было принародно разоблачить. А я…»
И в самом деле, к позорному делу этому Халмурадов отнёсся не то что равнодушно, но без должной серьёзности, принципиальности. Правда, после заявления Мухаббат он дважды вызывал к себе в правление Максума-бобо.
Вместе с председателем колхоза они, как говорится, взяли его в оборот, отчитали, пристыдили как следует. Тот клялся и божился, что никогда больше не позволит себе такого. Да разве можно до конца верить людям, подобным Максуму-бобо? Тем более, что он так и не сказал, несмотря на самые настойчивые расспросы, от кого услышал весь этот вздор о неверности Мухаббат. «Да, слышал, от колхозников слышал, все так говорят», — твердил Максум-бобо одно и то же. А больше ни слова. Будто рот ему ключом замкнули.
Мысли о Фазыле и Мухаббат не давали Халмурадову покоя. Он очень сожалел, что не передал это дело в суд. В конце концов решил; «Надо что-то немедленно предпринимать. А то, не ровен час, из маленьких пока искорок может вспыхнуть опасное пламя».
Вот и сегодня Мухаббат, увидев издалека Халмурадова, поспешно свернула в сторону. Парторг заметил это. «Всё ещё обижается. А то ведь никогда не проходила мимо, не было такого, чтобы не поздоровалась, не перекинулась парой-другой слов…»
На самом же деле Мухаббат избегала Халмурадова не потому, что обижалась на него. Так же старалась она реже попадаться на глаза и бригадиру, Джамалитдину-ака. Клевета родного дяди так подействовала на Мухаббат, что она, будто оглушённая, работала с каждым днём всё хуже и хуже. Оттого и стыдно было ей смотреть в глаза парторгу и бригадиру. А уж как Мухаббат старается, прямо из сил выбивается! Но всё впустую. Каромат давно уже обогнала в работе подругу. А ведь с начала уборочной не только в звене, в бригаде не было колхозницы, которая даже подумать осмелилась бы о трудовом соперничестве с Мухаббат. На доске почёта, что установлена на полевом стане, давно уже не видно её фамилии. Там теперь красуются фамилии Каромат, Кумри, Азизы.
Джамалитдии-ака с первых же дней всё видел и понимал. Как-то подозвал он к себе Мухаббат и по-отечески пожурил её: «Ты, доченька, перед собой должна ответ держать за свои поступки. Сама для себя будь судьёю и совестью. А па длинные людские языки, на болтовню всякую и сплетни грязные не обращай внимания».
Мухаббат благодарно глянула тогда на бригадира. Она понимала всю глубину и справедливость его слов, попыталась даже последовать ого отеческому совету, но нечего путного из этого не вышло. Стоило ей только вспомнить о том, что наплёл про неё зловредный дядюшка, тут же руки опускались, на душу накатывала тоска и равнодушие ко всему. Она впадала в какое-то странное, пугающее оцепенение. Разве в таком состоянии можно было даже думать о выполнении нормы?..
Халмурадов долго стоял, провожая погрустневшим взглядом удаляющуюся Мухаббат. Потом направился в сторону полевого стана. Привязав копя к тополю неподалёку от хирмаиа, начал помогать арбакешам грузить курак. Закончив, взял Джамалитдина-ака под здоровую руку.
— Пойдём, поговорить надо.
— Да, надо, — согласился Джамалитдин-ака.
Они вошли под навес, бригадир присел на брошенный поверх циновки халат и сразу заговорил, взволнованно, сбивчиво:
— Вы обратили внимание на состояние Мухаббат? Она же так долго не выдержит. Поговорить с нею надо, успокоить добрым словом. А не то изведёт она себя вконец. Боюсь, добром вся эта история не кончится.
— Для этого я и приехал сюда. Максум-бобо никак пе хочет признаться, от кого исходит вся эта галиматья.
— Не скажет он. Если я не ошибаюсь, то здесь замешан, а может быть, и зачинщик не кто иной, как Мирабид. А Мирабида Максум-бобо ни за что не выдаст. Побоится. На мой взгляд, надо этот разговор с народом провести. Только так мы раз и навсегда сможем снять грязные подозрения с Мухаббат и Юнусова. И Максума-бобо на этот разговор с колхозниками надо обязательно заставить прийти.
— А если и на собрании ничего не получится?