— … Глянула я вокруг — кто носовым платком, а кто и по-мужски, кулаком, вытирает глаза. В конце не выдержал и сам Пётр Максимович. Голос его охрип, а потом он и вовсе не смог говорить. Отвернулся в сторону — а куда отвернёшься, когда вокруг народ? — и только плечи вздрагивали…
— Товарищ Шакиров, — повернулась Аня к Рустаму. — А вы помните майора… Нет, тогда ещё капитана Солдатова? Кстати, он теперь мой муж…
Аня снова умолкла, посчитав, что последняя фраза может прозвучать сейчас несвоевременным и неуместным хвастовством.
— Помню, помню! — оживился Рустам. — Такой подтянутый был, всегда выбритый, аккуратный. И к воинской дисциплине прямо-таки неравнодушный.
— Он и сейчас такой, — голос Ани потеплел. — Так вот, он тоже выступал на похоронах. И о вас вспомнил. «Замечательного, — сказал, — мужества и стойкости, необыкновенных душевных сил человек. Катя, которая вынесла его на себе с того страшного минного поля, не раз, даже перед самой смертью, восхищалась его поистине железной выдержкой и чувством солдатского долга».
— Спасибо, — тихо проговорил Рустам, и непонятно было, к кому он обращал сейчас это своё прочувствованное «спасибо». — А заодно поздравляю… А где же сейчас Солдатов, где Пётр Максимович? Его-то мне особенно хотелось бы повидать. Передать привет от дочери, Евдокии Васильевны, рассказать, как они живут у нас… Да и вообще поговорить. Нам-то есть что вспомнить, о чём порассказать друг другу!
— Витя ещё в штабе, наверное, — ответила Аня. — Но вот-вот должен прийти. Человек же он, сами только что сказали, аккуратный. А Пётр Максимович вчера, сразу после траурного митинга и похорон, улетел в Ташкент. Кажется, собирается забрать тётю Дусю со Светой и вернуться с ними в Нальчик.
— Ах, какая жалость! Как неудачно разминулись наши пути, — глубоко и искренне огорчился Рустам. — Уедут они все в Нальчик, и когда ещё доведётся свидеться, если вообще доведётся. А как же Пётр Максимович узнал о смерти Кати? Он же в Москве, кажется, служит…
— Витя ему позвонил. Они после войны связи друг с другом не теряли.
— Да… — задумчиво протянул Рустам. — Значит, Солдатов — ваш муж. Вот как жизнь порою поворачивается…
— Да… — в тон ему продолжила Аня. — Такой мужественный, умный и красивый человек взял да женился на такой дурнушке, как я.
— Я не об этом, — смутился Рустам. — Да и какая вы, Аня, дурнушка. Я же помню — красавица! А уж о мужестве вашем, о выдержке и самоотверженности и говорить не приходится. Знаю, как вы выполняли боевые задания в самом логове врага, притворившись сумасшедшей. Ведь это нечеловеческое самообладание надо иметь, поистине железный характер. Солдатский. Советский. Нет, Виктор не ошибся в выборе подруги жизни.
— Спасибо, Рустам, — теперь уже Аня проговорила растроганно.
Фазыл и тётя Фрося участия в разговоре не принимали. Старушка неподвижно лежала на кровати, закрыв глаза. То ли дрёма её, измученную и разбитую, сморила наконец, то ли она снова впала в забытье. Фазыл сидел у стола, уставившись в одну точку, а пальцы беспрестанно и нервно теребили края старенькой скатерти. Но вот он тряхнул головой, будто отгоняя тягостное оцепенение, и повернулся к Ане.
— Скажите, вы всё время были рядом с Катей? — спросил он.
— В партизанском отряде несколько месяцев. А потом, когда она узнала от Рустама Шакирова, что вы живы, она решила добираться до своей части. Что из этого вышло, вы знаете…
Аня бросила мимолётный взгляд на Рустама. Тот сидел с постоянным теперь для него отсутствующим выражением лица. Но видно было, что слушал он внимательно.
— … Дальше я её след надолго потеряла. И вот, когда наш отряд присоединился к регулярным частям, и Пётр Максимович уже командовал полком, в части появилась Катя. Оказывается, — это она сама рассказывала — после госпиталя её отпустили с вами и Рустамом на побывку в Ташкент. А потом это роковое ранение.
— А где, когда и как она была ранена?
При этом вопросе веки у тёти Фроси чуть приметно дрогнули. Не открывая глаз, старушка как-то вся напряглась и почти перестала дышать, слушая этот печальный рассказ о дочери.