— Катя здесь, сейчас мы её увидим, — с какой-то излишней даже уверенностью и бодростью ответила старушка. — Правда, Аня?..
Аня сделала вид, что не расслышала обращённого к ней вопроса, а чтобы это выглядело естественнее, стала озабоченно перебирать папки в шкафу. Потом спохватилась, будто забыв что-то, и вышла из комнаты. Прайда, ненадолго. Открывая дверь, она услышала, как тётя Фрося сказала:
— Что же ты меня, Феденька, с товарищем своим не познакомишь…
Фазыл смущённо оглянулся на Рустама. Тот стоял посреди комнаты, напряжённо вслушиваясь в происходящее, так и не опустив полусогнутую в локте руку. На лице его застыла полувиноватая улыбка.
— Да вы его знаете, тётя Фрося, это Рустам…
— Батюшки! — изумлённо всплеснула руками старушка. — Только прости меня, не признала я тебя сразу, сынок.
— Да, меня теперь трудно признать, — печально согласился Рустам.
Тётя Фрося хотела было спросить, что у Рустама с глазами, но удержалась. «Известное дело — война, — подумала она горестно. — А я ещё к нему со своими расспросами полезу. Небось, парню и без того несладко…»
Теперь узнала Рустама Шакирова и Аня.
Он такой же, как и тогда в партизанском отряде, крепкий, здоровый. Только вот это странное, отсутствующее выражение лица и полувиноватая улыбка говорили о его слепоте. Выглядит он бодро, хоть и устал, наверное, о дороги, да и сейчас перенервничал. А так, поправился, загорел.
Да, теперь Аня окончательно его узнала.
Взволнованная этой ещё одной неожиданной встречей и желая хоть на какое-то время оттянуть окончательное объяснение с тётей Фросей и Фазылом у главврача, она подошла к Рустаму, взяла его под руку и с деланной обидой в голосе проговорила:
— Товарищ Шакиров, почему это вы боевых друзей перестали узнавать?
— А кого я должен узнать? — удивлённо спросил Рустам.
— Аню. Помните, вы ещё к нам с заданием в партизанский отряд приходили? К Петру Максимовичу…
— Что вы? Ведь именно тогда я и потерял навсегда глаза. Разве такое забывается, тем более в моём положении?..
— Я это хорошо знаю и ваше нынешнее положение не хуже понимаю. То, что вы лишились глаз, сначала поняла Катя, а потом и я узнала. Дед Григорий, что травами вас лечил, сказал мне.
— Он и мне сказал: «Отгляделся, парень. Нечем теперь глядеть», — голое Рустама прозвучал глухо, сдавленно.
Аня замолчала, терзаясь тем, что нечаянно причинила человеку боль. Потом, успокоившись немного, повторила вопрос:
— Так вы вспомнили Аню из отряда Петра Максимовича? Это я и есть!..
— Вспомнил, Аня, вспомнил, маленькая и храбрая ты партизанская разведчица!
Аня грустно улыбнулась.
— Когда же мы к Кате пойдём, Аннушка? — напомнила тётя Фрося.
— Да, да, надо идти, — поддержал старушку Фазыл. — Потом у нас ещё будет время поговорить.
«Едва ли вам будет до разговоров», — вздохнув, подумала про себя Аня, но делать нечего, тянуть больше нельзя было.
Затем она проводила всех в кабинет главного врача, что-то сказала ему на ухо и поспешно вышла, чуть ли не выбежала в коридор. Услышав от Ани, кто они и откуда прибыли, пожилой врач с бедой бородкой клинышком усадил тётю Фросю рядом с собою на стул. А Фазылу с Рустамом жестом предложил располагаться на диване. Затем он снял очки и стал медленно протирать их. Протерев, так же медленно надел. Тусклые, видимо, от усталости, да и от возраста, глаза его в обрамлении редких и светлых ресниц изучающе смотрели через очки на тётю Фросю. Видно было, что он не особенно торопился начинать разговор о Кате.
Да и к чему торопиться? Что утешительного может сказать он этой женщине и этому бледному как стена парню? Конечно же, с самыми светлыми, а если не светлыми, то всё-таки с надеждами, ехали они сюда из далёкого Нальчика и ещё более далёкого Ташкента. А он возьмёт сейчас и одним-двумя жестокими словами страшной правды разобьёт их и так изболевшиеся в беспрестанных тревогах сердца. А других слов у него не было. Потому и молчал. И без того, что он должен сказан сейчас, жизнь, видать, хотя бы ату пожилую женщину, потрепала больше, чем достаточно. Об этом красноречиво свидетельствуют следы перенесённых страданий, горя и лишений — обтянутые иссохшей, выцветшей кожей скулы, бескровные губы, потухший взгляд, неровная — он сразу приметил это, едва женщина перешагнула порог кабинета, — шаркающая походка. Ей, наверняка, не так уж и много лет, но золотистые некогда волосы густо посеребрила седина.
Человеку по природе его свойственно спешить к людям прежде всего с добрыми вестями. Он находит истинное, ничем не заменимое удовлетворение в том, что доставляет радость другим. С доброй, радостной, светлой вестью он преодолевает порою, не зная усталости и уныния, страха и отчаяния, немыслимые преграды и расстояния. И в награду за это ему достаточно лишь благодарного взгляда, счастливой улыбки.
И так же, как человек с большой охотой и готовностью доставляет людям радость, с такой же неохотой и собственной сердечной болью сообщает он им дурные, печальные, чёрные вести.