— Да в том, что покою от него нет. На целине, говорит, скоро не скоро, но работы закончатся, а дальше что делать? Я, говорит, без работы сидеть не могу и не хочу. Требует, чтобы мы направили его на предприятие слепых. И из сельсовета уже приходили к нам с такой же просьбой. Видать, и там успел побывать, неугомонная душа. Вот вчера только председатель сельсовета говорит мне: «На твоих землях расположено подсобное хозяйство слепых. Значит, ты должен быть знаком и с руководством их предприятия. Помоги устроить туда Камбара». Может быть, ты, Соловейчик, знаешь, к кому там можно обратиться по этому делу?
— Знаю, Ахмаджан-ака. Да и вы знаете. Помните, осенью к нам приезжала Зоя Кузьминична?
— Помню, помню, — оживился председатель. — Впрочем, я же и директора неплохо знаю. Вот голова! — он стукнул себя кулаком по лбу. — За тысячью дел всё перепуталось…
— К директору тоже можно обратиться, — согласилась Мухаббат. — Но кадрами у них в основном Зоя Кузьминична занимается.
— Тогда помоги мне, пожалуйста, доченька, — попросил Ахмаджан-ака. — А то опять закручусь и забуду. Как пить дать, забуду!
— Хорошо, постараюсь, — ответила Мухаббат. — А звено мне сегодня можно забирать?
— Ну и характер же у тебя! — даже крякнул в сердцах председатель.
Прямо из правления Мухаббат отправилась к бывшим камышовым зарослям. Пройдя через только недавно заложенный яблоневый сад, она сняла с головы платок и стала размахивать им, чтобы привлечь внимание девушек.
— Пойдёмте, командир зовёт, — узнав Мухаббат, побежала к дороге Каромат.
Звено шумной стайкой потянулось за нею.
— Ну, гвардейцы целины, как дела? — Мухаббат традиционно, по-узбекски обнимала подруг, похлопывая каждую по плечу. — Воюем?
— Воюем! — хором ответили девушки.
— А домой не пора ли?
— Хотелось бы, — призналась Каромат. — Но мы же как солдаты: без приказа ни шагу.
— Тогда, звено, слушай мой приказ: «Шаго-о-ом марш на свои поля!» — скрыв за напускной серьёзностью улыбку, совсем по-армейски скомандовала Мухаббат.
— Нет, правда?! — недоверчиво зашумели девушки.
— Разговорчики в строю! — прикрикнула Мухаббат. — Приказ два раза не повторяют, тем более, что он от самого главнокомандующего, товарища Ахмаджана-ака исходит…
— Ур-ра!..
— Что же это вы, солдаты, так легко и радостно с передовой уходите? — с лёгкой усмешкой спросила Мухаббат.
— Приказ начальника — закон для подчинённого, — округлив глаза и став по стойке смирно, отчеканила Каромат. — А потом, товарищ командир, разве у нас на полях не передовая? Зачем же вы тогда за подмогой пожаловали?
Звеньевую поддержали Азиза и Кумри:
— Не одной тебе всё как на ладони видать. Вон кожа одна, да кости…
— Да, трудновато нам, — вздохнув, призналась Мухаббат. — Потому председатель и разрешил вернуть ваше звено в кишлак. Да и Джамалитдин-ака очень помог.
Отправились прямо на поля бригады, оставив Каромат улаживать все необходимые формальности.
Около пятнадцати гектаров земли за каналом уже были полностью подготовлены к севу. Вчера Фазыл ещё раз вспахал эту карту и пробороновал её. Теперь можно было пускать сеялки.
С возвращением в бригаду звена Каромат работать стало легче и как-то веселее. Мухаббат успокоилась и приободрилась: в график теперь они войдут уверенно.
Об этом у них и шёл с Каромат разговор, когда возвращались под вечер домой.
— Глянь-ка, кто это так поздно на поле идёт? — опросила вдруг Каромат, показывая на приближающуюся к ним фигуру женщины. — Постой, уж не жена ли это хромого Мирабида?
Мухаббат всмотрелась повнимательнее и действительно узнала Гульчехру.
Одета она была сейчас не так, как всегда, не в шелка и атласы. Очень скромной расцветки ситцевое платье? поверх которого вытертая и выцветшая бархатная безрукавка, на голове пожелтевший марлевый платок. И на ногах хотя и не рваные, но старые галоши.
Когда они поравнялись, Мухаббат спросила удивлённо:
— Куда это ты, Гульчехра, на ночь глядя?
— К тебе… — неожиданно всхлипнула та. — Поговорить надо. Если можно, отойдём в сторонку…
— Ну что ж, пошли, — Мухаббат взяла Гульчехру под руку. — Сама-то ты как, здорова? Что-то неважно выглядишь. Ну, что у тебя за дело, говори.
— Совсем плохи у меня дела! — уже не сдерживаясь, расплакалась Гульчехра. — После того как посадили мужа, мне с ребёнком в доме свекрови житья не стало. И она и свёкор поедом едят… Говорят, и сама ты принесла в наш дом несчастье, и ребёнок весь в тебя, от него одних только несчастий и жди… Пришлось вернуться к своим родителям. Никаких сил нет переносить всё это.
— Ну, а дальше что собираешься делать?
— Сама не знаю. Голова кругом идёт. После суда он заявил: «Теперь обо мне можешь забыть. Вернусь, всё равно жить с тобой не буду!»
— Прямо так и оказал, подлец?! — разозлилась Мухаббат. — А ты, наверное, переживаешь, слёзы по этому негодяю льёшь?
— Тяжело мне очень, — плача, продолжала Гульчехра, не расслышав или сделав вид, что не расслышала вопроса. — Кому я нужна с ребёнком?.. Где мне теперь голову приклонить? Можно бы и дома жить, если бы…
— Что «если бы»? — насторожилась Мухаббат.