— Товарищ майор, только что пришла Аня. Подтверждает прежние сообщения. Фон Штурм будет проезжал вблизи нашей зоны, Хромченко, правда, готовит несколько вариантов операции. Но это для гарантии. Немцы народ аккуратный.
— Аккуратный, — согласился Рагозин. — Иной раз до идиотизма аккуратный. Но я за это на них не в претензии… Я на тебя в претензии, комиссар. Только-только по душам хотел поговорить с ребятишками, — Рагозов показал руками на разведчиков, — а ты опять об этом растреклятом фон Штурме, чтоб его черти взяли!
Разведчики, хранившие деликатное молчание, захихикали.
— Чего смеётесь?
Туманов пробасил:
— Смешно, товарищ майор. Фон Штурма мы должны изловить, а вы его чертям отдаёте.
— А я вас и имел в виду, — нашёлся Рагозин. — Так сказать, чертей в хорошем смысле слова.
В землянку вошёл молоденький партизан, совсем мальчик.
— Товарищ майор, — закуска готова. Разрешите накрыть стол?
— Прошу любить и жаловать моего ординарца Николая Березкина, — представил паренька Рагозин. — Мой личный телохранитель и по совместительству лихой подрывник. Когда спит-ест, никому не ведомо. Всё время воюет. И, между прочим, — Рагозин обласкал глазами щупленькую фигурку своего ординарца, — и, между прочим… Он дважды спасал мне жизнь,
Березкин налился густым румянцем, смутился невероятно.
— Т-товарищ майор…
— Ладно тебе, Коля! Добрых дел не резон стесняться… А сейчас… Давай команду насчёт подзаправиться.
Подняли по чарке — за Победу, другую — за успех предстоящей операции, третью — за всё хорошее. Туманов, Карпаков и Седых не прочь были пропустить ещё по маленькой, но Пётр Максимович показал головой.
— Прошу извинить, дорогие гости, не обессудьте. У нас в отряде железное правило: первая чарка для утоления жажды, вторая — для веселья, Третья — для сердечной беседы. А четвёртой чарки не признаём. На востоке есть пословица: «Последняя соломинка ломает спину верблюда». Так и четвёртая чарка. Не в чести она у партизан.
Разведчики подивились таким словам. Им казалось, что в партизанских лесах живут «повеселее». Возражать, однако, не стали. Вздохнув, налегли на закуску. Рагозин всё поглядывал на Рустама: мол, что тянешь, рассказывай, как там мои поживают. Рустаму очень хотелось, со своей стороны, расспросить Петра Максимовича о его житье-бытье. Но воспитанный в строгих правилах восточных обычаев, он ждал, когда же Пётр Максимович, как старший, начнёт первым разговор о своей семье, о знакомых.
Рагозин всё это понимал, однако медлил с расспросами. Он знал, что Евдокия Васильевна и Света живут в доме Рустама. Изредка приходили весточки от них. Очень редко, но получал он письма. Но вот с тех пор, как захватили фашисты партизанский аэродром, пришли в негодность из-за непогоды запасные посадочные площадки, регулярная связь с «большой землёй» нарушилась. За последние три педели лишь однажды прилетел самолёт и сбросил контейнеры, да и то попался на уловку гитлеровцев, сбросил их па вражеские костры, выложенные «конвертом».
Пётр Максимович страшился начинать разговор. Он не был суеверным, но какая-то непонятная сила удерживала его: «Не надо… А вдруг!..» Всё же Рагозин пересилил её, спросил, сдерживая волнение:
— Ну… как там мои… Ничего?
Рустам обрадованно закивал,
— Хорошо! Всё хорошо… Пётр Максимович. Я не так давно письмо получил из дому. Жена ваша и дочка работают, в кишлаке их очень уважают…
Собственно говоря, Рустаму нечего было рассказывать. Ну живут, ну работают. Однако он старался вовсю, выдумывал всякие истории из жизни Рагозиных. Очень ему хотелось утешить Петра Максимовича. А тот слушал, слушал, и глаза его увлажнились слезами радости. Словно человек собственноручно обнял близких, потолковал с ними.
— Спасибо… Спасибо тебе, Рустам, — промолвил Пётр Максимович. — В трудную минуту друзья познаются. Ты — настоящий друг. Верный. И весь твой народ-такой. Верный! Сколько бездомных, осиротевших людей приютил Узбекистан в тяжкую годину! Великое спасибо.
— Ну что вы, Пётр-ака! Зачем спасибо? Советские люди — большая, очень большая семья. Друг другу помогать должны члены этой семьи. Разве в семье друг другу спасибо говорят?
— Говорят, сынок.
— Верно, говорят. Но всё равно, не надо благодарить… Да! — Рустам решил перевести разговор на другую тему. — Помните моего земляка, Фазыла Юнусова?
— Ещё бы не помнить! Славный парень. Он ещё за Катенькой ухаживал… Хорошо, что напомнил. Ну так что он? Отличился небось? Боевой парень. А насчёт Кати…
— Не повезло Фазылу. В первом же бою тяжело ранило. А Катя… — Рустам прикрыл ладонью лицо, проглотил подкативший к горлу ком. — Кати нет… В том же первом бою… Ни среди убитых, ни среди раненых не нашли… Без вести пропала.
Рустам поднял на Рагозина глаза и опешил. Пётр Максимович улыбнулся. Умом он тронулся, что ли?! Что с ним?
— А как тяжело ранен Фёдор-Фазыл? — поинтересовался Рагозин.
— Покалечило изрядно, пишет, из армии его подчистую…
— Руки-ноги целы?
— Вроде бы целы, только попорчены.
— Ай спасибо тебе, сынок! — вскричал вдруг Пётр Максимович и кинулся обнимать Рутама. — Хоть и плохая весть, а в сущности добрая весть.